Ты - мой шторм

— Там хотя бы есть инструменты.

— А здесь?

— Здесь только вы. Это менее стерильно.

Он посмотрел на меня так долго, что я почти пожалела о своей шутке. Почти.

— Тебе надо меньше сидеть одной у воды, — сказал он наконец.

— А вам — меньше командовать женщинами.

— Я не командую.

— Вы сейчас буквально только этим и занимаетесь.

— Я предлагаю тебе поесть нормально.

Я моргнула.

— Что?

— Ты с утра была на кофе и злости. Это даже мне видно. Пойдём.

Я уставилась на него.

— Это приглашение?

— Это медицинское вмешательство.

— Очень романтично.

— Я и не пытаюсь.

— Врёте.

— С чего ты взяла?

— Мужчина с таким лицом не может не понимать, что делает, когда говорит женщине «пойдём» этим голосом.

Он закатил глаза так, будто я была непереносима. Это было справедливо. Я сама себе иногда не нравилась.

Мы пошли в маленькую закусочную у рынка, где подавали уху, жареную камбалу и пирожки с капустой размером с детскую самооценку. Хозяйка, тётя Валя, увидев Яра, сначала обрадовалась, потом увидела меня рядом с ним и обрадовалась ещё больше — уже как женщина, которой наконец привезли любимый сериал в живом исполнении.

— О-о-о, — сказала она так протяжно, что можно было сразу выдавать титры. — А это кто у нас?

— Еда, Валя, — мрачно сказал Яр. — Нам нужна еда.

— Конечно-конечно. И две вилки, как я понимаю.

— Четыре, — сказала я. — На случай, если мы начнём драться за рыбу.

Тётя Валя засмеялась и ушла на кухню, оставив нас за столиком у окна. Яр смотрел на меня с тем выражением, с каким, наверное, смотрят на обнаруженную в доме взрывчатку: красиво не назовёшь, но игнорировать уже поздно.

— Ты со всеми так? — спросил он.

— Нет. С некоторыми я ещё хуже.

— Утешила.

— А вы?

— Что — я?

— Со всеми такой угрюмый?

— Нет. Иногда я сплю.

Я рассмеялась неожиданно громко и искренне. Так, что даже сама удивилась. Смех вырвался из меня легко, как будто внутри не всё ещё было заколочено досками. Яр замер, глядя на меня. И в его лице что-то изменилось — очень чуть-чуть, но достаточно, чтобы мне стало не по себе. Будто он увидел не только мою дерзость, а меня саму. А это уже опаснее.

Когда принесли еду, мы ели молча минут пять, потому что организм, оказывается, умеет напоминать о себе не только сердцебиением, но и банальным голодом. Уха была густая, перчёная, пахла укропом и морем. Пирожок обжёг мне пальцы, и я выругалась сквозь зубы.

— Осторожно, городская, — сказал Яр. — Это горячее.

— Спасибо, без вас я бы решила, что оно философское.

— Не сомневаюсь.

Я посмотрела на его руки. Крупные, с содранными костяшками, с тонкими белыми шрамами, с той рабочей силой, которая почему-то всегда действует на женщин хуже любого парфюма. На безымянном пальце не было кольца. Не то чтобы я смотрела. То есть смотрела, но исключительно из социологического интереса.

— У вас все руки в шрамах, — заметила я.

— У тебя тоже.

Я невольно опустила взгляд на свои пальцы. Да, мелкие следы были. От ампул, стекла, спешки, носилок, неудачных смен и чужой боли.

— Профессиональный декор, — сказала я.

— Красивый.

Одно слово. Просто слово. Но оно прозвучало так, что у меня под рёбрами что-то сжалось слишком резко. Потому что не было в нём ни игры, ни дешёвого флирта. Он сказал это так, будто говорил о факте. О шрамах. О моих руках. О том, что видел их и не отвернулся.

Я подняла на него глаза.

— Вы сейчас меня смущаете, Коршунов.

— Я даже не начинал.

— Господи.

— Он здесь ни при чём.

Я снова рассмеялась, но уже тише. И поймала себя на том, что мне хорошо. Не безопасно, не легко, не спокойно — хорошо. А это было настолько непривычно, что почти пугало.

Когда мы вышли, снова накрапывал дождь. Тётя Валя напоследок посмотрела на нас с выражением женщины, которая уже мысленно выбирает скатерти на свадьбу. Я едва не показала ей язык, но сдержалась из уважения к общественному питанию.

На углу у медпункта мы остановились. Свет в окнах горел мягко, жёлто. Ветер к вечеру стал холоднее. Где-то далеко гудел катер.

— Спасибо за еду, — сказала я.

— Не благодари. Ты бы свалилась в обморок на смене, а мне потом это разгребать.

— Какой вы всё-таки романтик.

— Стараюсь не разочаровывать.

Я сделала шаг к двери, но он вдруг сказал:

— Ника.

Я обернулась. Моё имя в его голосе прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и остался недоволен тем, насколько оно ему подходит.

— Что?

— Если ночью будет штормовое предупреждение, не ходи к пирсу одна. Правда.

Я хотела съязвить. Правда хотела. Но в этот раз не смогла. Потому что он смотрел не жёстко и не зло. Просто слишком честно. Так смотрят люди, которые уже однажды не успели.

— Ладно, — тихо сказала я. — Не пойду.

Он кивнул. И ушёл раньше, чем я успела понять, почему в груди стало тесно.

Я поднялась к себе, села на кровать и долго сидела, не раздеваясь. На улице шуршал дождь, где-то хлопнула калитка, в коридоре скрипнула половица. Всё было тихо. Обычно в такие минуты тишина наваливалась на меня, как давящий мешок. Но сегодня в ней остался его голос. Его взгляд. Его «Ника», сказанное так, будто это было не имя, а риск.

Я легла и уставилась в потолок.

Вот так это и начинается, сказала я себе. Не с поцелуев. Не с музыки. Не с красивой уверенности. А с мужчины, который бесит тебя до дрожи, кормит ухой, смотрит так, будто у тебя внутри пожар, и просит не ходить к воде одной.

То есть, в сущности, с катастрофы.