Ты - мой шторм

Глава 19 Яр

Подозрение — дрянная штука. Если оно однажды попадает внутрь, то потом прорастает даже в самых тёплых моментах, как плесень в старом дереве. Утром после ночи с Никой я должен был чувствовать только одно: ту странную, почти юношескую лёгкость, которая бывает, когда просыпаешься рядом с человеком и мир на секунду кажется не враждебным, а просто большим. И я действительно это чувствовал. Пока не вспомнил, как она спрятала экран телефона.

Слишком быстро. Слишком ловко. Слишком виновато.

Она спала у меня на плече, волосы рассыпались по куртке, лицо было тихое — редкое для неё состояние. Во сне Ника выглядела моложе и беззащитнее, чем позволяла себе наяву, и это всегда било под дых. Я лежал и думал, что, наверное, впервые за долгое время боюсь не остаться один, а сделать что-то, после чего она уйдёт.

Потом её телефон снова завибрировал.

Ника даже не проснулась сразу. Я взглянул на экран машинально — он лежал почти у моей руки. Сообщение не открылось полностью, но первой строки хватило:

«Ты зря молчишь. Он всё равно узнает...»

Дальше текст не помещался.

У меня в груди стало очень тихо. Так тихо, что я сразу понял — вот оно. Не просто рабочая тайна, не просто «потом расскажу». Что-то она всё-таки оставила у себя. После обещания. После ссоры. После всего.

Я не стал читать дальше. Не потому, что благородный. Потому что увиденного уже хватило. Всё остальное было бы просто добиванием.

Когда Ника проснулась, я уже сидел у окна, одетый, с кофе в руке. Она потянулась, открыла глаза и сначала улыбнулась — сонно, почти невозможно нежно. Потом увидела моё лицо. И улыбка исчезла.

— Что случилось?

— Хороший вопрос.

Она села, обхватив колени простынёй.

— Яр...

— Кто написал тебе ночью?

Пауза.

Маленькая. Но достаточная.

— Неважно.

— Не лги мне сразу после того, как мы спали вместе. Это уже даже не иронично.

Она вздрогнула, будто от пощёчины. И я возненавидел себя за тон, но уже было поздно.

— Я не лгу.

— Тогда скажи.

— Это касается...

— Меня? Дэна? Власова? Тебя? Какой вариант выбрать, чтобы угадать?

— Не надо так.

— А как надо, Ника? Очень вежливо? После того как ты уже второй раз решаешь, что мне можно знать, а что нет?

Она отбросила одеяло, встала, на ходу натягивая свитер. Движения были резкие, почти злые. Я слишком хорошо знал этот режим: сначала защита, потом нападение, а за этим уже паника.

— Ты подглядывал мой телефон?

— Он лежал экраном вверх.

— Это не ответ.

— А твой «неважно» — не объяснение.

Она отвернулась, проводя ладонями по волосам. Я видел, как у неё дрожат пальцы. И всё равно не мог остановиться. Потому что в этот момент болело уже не только прошлое. Настоящее тоже.

— Что ты скрыла?

— Я ничего не...

— Хватит.

Голос у меня сорвался сам.

— Хватит, Ника. Я не вынесу, если ты сейчас опять начнёшь решать за меня.

Она резко повернулась.

— А я не вынесу, если ты опять всё сведёшь к тому, что один страдаешь правильно!

— Это не про страдание! Это про доверие!

— Я пытаюсь тебя защитить!

— Я не просил!

— Иногда люди не просят, потому что слишком привыкли умирать стоя!

Тишина после этой фразы была оглушительной. Море шумело за окном, печка щёлкнула, где-то скрипнула доска — а между нами встало всё, что каждый пытался не договаривать.

— Что в сообщении? — спросил я уже очень тихо.

Она закрыла глаза.

— Угроза.

— От кого?

— Не знаю.

— Что именно?

— Что если я продолжу копать, мне лучше «не захлебнуться». И что тебе не понравится то, что я уже не всё тебе сказала.

У меня холодно сжалось внутри. Не из-за угрозы даже. Из-за последней части.

— И они правы?

Она молчала.

— Ника.

— Есть ещё кое-что.

— Что.

— В районной базе я нашла упоминание о неучтённой поставке препарата. А потом ещё... ещё выяснила, что за день до шторма кто-то вызывал медиков к причалу до официальной тревоги. Мужчина, спутанность сознания, отказ от госпитализации. Я не была уверена, что это Дэн.

— И не сказала.

— Я хотела проверить!

— И не сказала.

Она шагнула ко мне.

— Послушай...

— Нет, это ты послушай.

Я встал.

— Ты знала. Ты опять знала больше, чем сказала. После всех разговоров. После обещания. После того, как смотрела мне в глаза.

— Я боялась за тебя!

— А я просил тебя быть за меня?

— Я любила тебя!

— А любить — это врать?!

Она отшатнулась так, будто я действительно ударил её. У меня самого в груди всё оборвалось от этой фразы. Но вернуть было уже нельзя.

— Яр...

— Ты решила, что имеешь право выбирать, с чем мне жить?

— Нет.

— Именно это ты и сделала.

Она смотрела на меня огромными тёмными глазами, и в них уже стояла не только злость. Боль. Та самая, от которой хочется немедленно заткнуться и прижать человека к себе. Но если бы я сейчас её коснулся, я бы сам себя потом презирал. Потому что нельзя одновременно требовать правды и делать вид, что предательство не задело.

— Я не хотела так, — прошептала она.

— А как ты хотела?

— Я хотела успеть до того, как ты всё разрушишь.

— Поздравляю. Разрушила ты.

Эта тишина потом ещё долго будет звучать у меня в голове. Дольше, чем крики. Дольше, чем признания. Потому что именно в ней мы оба поняли: сейчас ломается не ссора. Доверие.

Она первой отвела взгляд. Потом очень медленно взяла куртку со стула.

— Я уйду, — сказала она.

— Да.

— И это всё?

— А чего ты ждёшь?

— Не знаю. Что ты остановишь. Что скажешь, что тоже боишься. Что...

Она осеклась.

— Неважно.

— Вот именно. Снова неважно.

Она застыла у двери. Потом, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Я не врала тебе о главном.

— А о чём?

— О том, что люблю.

Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.

Я остался на станции один, посреди комнаты, в которой ещё пахло ей, нашей ночью, печкой и грядущей катастрофой. И самое мерзкое было в том, что я всё ещё любил её ровно так же сильно. Может, даже сильнее.

Просто теперь это чувство стояло по колено в битом стекле.