Ты - мой шторм

Глава 17 Яр

Я не помню, как мы вышли от отца. Помню только воздух — холодный, мокрый, резкий, как пощёчина. И Нику рядом. Её шаг, её молчание, её руку, которая не дотрагивалась до меня, но была в пределах досягаемости. Иногда этого достаточно, чтобы не разлететься окончательно.

Когда тебе тридцать четыре, ты не ждёшь, что однажды вдруг окажется: отец молчал, брат, возможно, лез в чужую грязь ради долгов, а вся твоя огромная, чёрная вина была построена на версии, которую кто-то аккуратно подправил для удобства. Я не чувствовал облегчения. Это было бы слишком просто. Я чувствовал, будто из-под ног вынули старый ржавый гвоздь, на котором я, оказывается, стоял годами, и теперь мне ещё только предстояло понять, как вообще держать равновесие без этой боли.

Мы молча доехали до станции. Не домой. Я не хотел в дом. Дом сейчас казался слишком тесным для такого количества прошлого. На станции хотя бы был ветер, вода и работающие вещи, которые всё ещё подчинялись физике, а не памяти.

Ника вышла из машины вместе со мной, хотя я ничего не просил. Я тоже ничего не говорил. Уже начинало темнеть. Портовые огни зажигались по одному, как будто город осторожно проверял, не сломался ли свет окончательно. Вода в бухте была тяжёлая, почти чёрная. От канатов пахло солью и мокрой пенькой.

— Ты можешь поехать домой, — сказал я, глядя на причал.

— Могу.

— Но не поедешь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас выглядишь так, будто если останешься один, то либо полезешь в море без лодки, либо поедешь убивать Власова лопатой.

— Интересный у тебя диапазон фантазий.

— Это не фантазии. Это опыт работы с мужчинами, у которых внутри всё уже горит.

Я невольно усмехнулся. Плохо, но всё же.

— Ты меня считаешь идиотом?

— Да. Но своим.

Я повернул голову.

Она тут же покраснела.

— В смысле... не «своим»... не в этом...

— Уже поздно.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

— Да господи, как же ты бесишь.

— А ты всё равно здесь.

Она подошла ближе. Ветер трепал её волосы, и от неё пахло холодом, кофе и чем-то ещё, чем всегда пахнет только один конкретный человек, если ты уже погиб окончательно. Я хотел её поцеловать. Не жадно, не в спасение — просто чтобы почувствовать что-то живое посреди этого разорванного дня. Но вместо этого сказал:

— Отец знал.

— Да.

— И молчал.

— Да.

— А я столько лет...

Голос сел сам. Как у мальчишки.

— Я знаю.

Вот это её «я знаю» и было самым страшным. Не утешение. Не глупая фраза про «всё наладится». Просто присутствие. Голая, чёртова, необходимая честность.

Я сел на край причала, опустив ноги. Она помедлила секунду и села рядом. Плечи почти касались. Море плескалось внизу, огни дрожали на воде, и весь мир вдруг сузился до этой полоски досок, темноты и женщины у моего локтя.

— Я не знаю, кто я без этого чувства вины, — сказал я тихо.

Она не повернулась ко мне. Смотрела вперёд.

— Это нормально.

— Нет.

— Да. Ты годами жил как человек, который должен компенсировать одну смерть всем остальным спасением. Если убрать эту конструкцию, под ней сначала будет пусто.

— Красиво говоришь.

— Работа такая.

— И что мне делать с этим пустым?

— Для начала — не заполнять его сразу ненавистью.

Я усмехнулся без веселья.

— Ты правда думаешь, что у меня получится?

— Нет. Но я очень хочу, чтобы ты попробовал.

Я повернул голову и посмотрел на неё. На профиль, на упрямый рот, на ресницы, чуть мокрые от ветра. В такие моменты любовь не выглядит возвышенно. Она выглядит как отчаянное желание остаться рядом. Как мысль: вот эта женщина сейчас единственное место, где мне не хочется врать о том, что я держусь.

— Иди сюда, — сказал я.

Она не спрашивала зачем. Просто повернулась ко мне, и я притянул её, усадил между коленями, обнял за талию и уткнулся лбом ей в плечо. Ника замерла на секунду — не от страха, от неожиданности. Потом медленно обняла меня в ответ. И всё. Всё. Никаких слов не надо было.

Иногда мужская слабость выглядит не как истерика и не как алкоголь. Иногда — как то, что ты сидишь на холодном причале, держишь женщину и впервые за очень долгое время позволяешь себе не быть стеной.

— Я не знаю, что сказать, — пробормотал я ей в шею.

— Ничего не говори.

— Мне хреново.

— Я заметила.

— Ты ужасно романтичная.

— А ты ожидал свечи? На причале? В ноябре?

— Ну вдруг.

— Не надейся.

Я усмехнулся ей в кожу, и она чуть сильнее обняла меня. Её ладонь гладила меня по спине короткими движениями — не успокаивающе, не по-маминому, а так, будто она просто отмечала: ты здесь, я здесь, всё пока ещё не развалилось. И я вдруг понял, что хочу лечь головой ей на колени и уснуть. Как ребёнок. Как человек, который слишком устал быть старшим, сильным, большим и разумным.

Вместо этого я поднял лицо и поцеловал её. Медленно. Без шторма. Без драки. Без того первого голодного срыва. Просто потому, что в этот вечер только её рот казался мне настоящим.

Она ответила сразу. Тоже иначе. Мягче. Но именно эта мягкость и добила меня окончательно.

— Пойдём внутрь, — сказала она шёпотом, когда мы оторвались друг от друга.

— На станцию?

— Да. Или ты хочешь продолжать мёрзнуть ради драматического эффекта?

— С тобой любой эффект драматический.

— Господи, заткнись и пошли.

Внутри станции было тепло от печки, пахло деревом, солью, мокрой одеждой и дизелем. Всё, как всегда. Только теперь рядом была она, и даже этот грубый мужской запах внезапно начал казаться почти домашним. Я скинул куртку, Ника — свою, подошла к окну, глядя на воду. Свет от лампы падал ей на шею, на изгиб спины, на пальцы. Я стоял и думал, что если не подойду сейчас, то сойду с ума по-тихому.

Подошёл. Обнял сзади. Она выдохнула и сразу откинулась мне на грудь.

— Ты меня спасаешь, — сказал я.

— Не смей.

— Что?

— Не превращай это в такую формулировку. Я не хочу быть ещё одной причиной, по которой ты живёшь на износ.

— А кем ты хочешь быть?

Она молчала секунды три. Потом ответила:

— Тем местом, где тебе не надо быть героем.

У меня внутри что-то просто разжалось. Болезненно. Как мышца, которая слишком долго была сведена судорогой.