Ты - мой шторм

Я не выдержал и всё-таки рассмеялся. Тихо, коротко, но по-настоящему. Она подняла голову и уставилась на меня так, будто поймала дикое животное за чтением стихов.

— Ух ты, — сказала она. — Так вы всё-таки умеете.

— Что?

— Смеяться. Я уже думала, у вас эта функция в заводской комплектации не шла.

— Только в редких случаях.

— И я, значит, редкий случай?

— К сожалению.

Мы снова оказались слишком близко. Её ладонь всё ещё лежала у меня на запястье. Моя рука — в её руках. Вещь сама по себе безобидная, если не учитывать, что от одного этого касания у меня внутри медленно, опасно рушился весь продуманный режим выживания.

Я хотел что-то сказать, но снаружи хлопнула дверь, в приёмной кто-то застонал, и Лидия Сергеевна громко позвала:

— Ника! Пьяный с крючком в щеке!

Ника закрыла глаза.

— Ну конечно. Почему бы и нет.

Потом посмотрела на меня.

— Всё. Вы свободны. Идите портить нервы другим.

— А если я не хочу другим?

— Тогда это уже домогательство.

— А если я серьёзно?

— Тогда тем более.

Она развернулась и ушла в коридор. А я остался стоять в процедурной, как взрослый, казалось бы, мужик, которого только что аккуратно выставили за дверь не потому, что он не нужен, а потому, что ещё немного — и будет хуже.

День тянулся тяжело. К вечеру небо опустилось ниже, море потемнело, ветер набрал в лёгкие солёной злости. Мы готовили станцию к ночному предупреждению: проверяли моторы, рации, страховочные жилеты, генератор. Обычная работа. Руки заняты — голова меньше думает. Почти.

Около девяти заглох свет на дальнем пирсе. Через полчаса сорвало рекламный щит у дороги. В десять поступил вызов от семьи на окраине: у старика прихватило сердце, а дорогу подтапливало уже так, что машина скорой могла не пройти. Миша позвонил мне сам.

— Яр, — сказал он быстро, — нам надо туда добраться через старый съезд. Там уже месиво.

— Кто едет?

— Я и Ника.

— Нет.

Пауза.

— Что — нет?

— Ждите меня у медпункта.

Когда я подъехал, она уже стояла под навесом в плаще, с сумкой через плечо, вся собранная, как заряд. Увидела меня — и сразу вспыхнула глазами.

— Вы с какой стати командуете?

— С той, что дорогу там уже размыло.

— И?

— И ты поедешь со мной.

— Это не тюрьма, Коршунов.

— Нет. Это шторм. Разница в том, что шторму всё равно, насколько ты независимая.

— Ненавижу ваш тон.

— Отлично. Полезай в машину.

Она открыла рот, чтобы ответить что-нибудь прекрасное и убийственное, но в этот момент грянул гром так близко, что стекло зазвенело. Мы оба на секунду подняли головы. Небо было чёрным, как мокрая сажа.

— Потом поругаемся, — сказал я.

— Я запомнила.

Она села в машину так, будто делала одолжение миру. Я молча тронулся с места. Миша махнул нам вслед и остался с Лидией Сергеевной на крыльце — решать, как прикрывать остальные вызовы.

В салоне пахло сырой тканью, лекарствами и ею. Ника пристегнулась резко, с той злостью, которая у неё иногда выглядела почти как стыд.

— Вы всегда считаете, что лучше знаете, что мне делать? — спросила она, глядя в лобовое стекло.

— Нет. Только когда это правда.

— Боже, какой вы невыносимый.

— Мне говорили.

— И всё равно не лечитесь.

— Поздно.

Дождь хлестал по стеклу так густо, что фары будто шли не через воздух, а через воду. Дорога к окраине вилась вдоль пустыря, потом уходила между холмами. Под колёсами чавкала грязь. Ветер толкал машину в бок. Я держал руль крепко и боковым зрением видел, как Ника вцепилась пальцами в ручку двери.

— Боитесь? — спросил я.

— Нет.

— Врёшь.

— Я не боюсь. Я просто не люблю, когда мир пытается меня сожрать с ландшафтом заодно.

— Понимаю.

— Неужели?

— Да.

Она посмотрела на меня. Долго. И я вдруг понял, что в темноте, под стук дождя, мы выглядим как люди, которые давно вместе. Это было настолько опасно, что захотелось остановить машину и выгнать обоих обратно в реальность.

— Вы всегда такой спокойный в плохую погоду?

— Нет. Просто знаю, где она врёт.

— Погода врёт?

— Ещё как. Сначала делает вид, что просто шумит, а потом вырывает двери.

— Похоже на некоторых мужчин.

— И женщин.

— Справедливо.

Старик оказался жив, но бледен и тяжёл для своих лет. Мы подняли его с сыном на жёсткий щит, перенесли в машину, Ника в дороге поставила катетер и мониторила давление с той холодной собранностью, от которой мне хотелось смотреть на неё бесконечно и никогда больше не подпускать к опасности. То есть, как обычно, желать двух взаимоисключающих вещей сразу.

Обратно мы ехали молча. Шторм прибавил. У дома старика я успел промокнуть насквозь, а она — тоже. Её волосы выбились из-под капюшона и прилипли к виску. Щёки горели от ветра. И когда мы припарковались у медпункта, я вдруг понял, что не могу просто отпустить её сейчас в этот светлый коридор, как будто ничего между нами не было.

— Ника.

Она не сразу посмотрела.

— Что?

— Подожди.

Я сам не знал, что скажу дальше. Наверное, именно поэтому это и прозвучало честно.

— Ты сводишь меня с ума.

В машине стало так тихо, что слышно было только дождь по крыше и её слишком быстрый вдох.

— Очень неудобно слышать это от человека, который мне даже не нравится, — сказала она наконец. Голос у неё был хриплый.

— Врёшь.

— Конечно.

— И я вру.

— Конечно.

Она улыбнулась — коротко, больно, почти обречённо. Потом открыла дверь и вышла под дождь, не попрощавшись.

Я смотрел, как она бежит к крыльцу, и впервые за много лет подумал не «только бы не потерять», а «что я вообще буду делать, если не попробую».

Это было хуже. Намного хуже.