Страница 8 из 74
Я потратил пять минут только на то, чтобы понять, в какой последовательности надевать ремень на шкивы, и ещё десять — на то, чтобы ремень не соскочил. А потом болт крепления, который я примерно на четвёртой попытке всё-таки уронил, улетел под стеллаж с характерным издевательским звоном.
Я мрачно уставился на стеллаж.
Из темноты под нижней полкой что-то негромко звякнуло, и болт появился на свет. Сам собой аккуратно выкатился прямо к моей ступне.
Я поднял взгляд. Кузьмич стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который ничего не делал и всё отрицает.
— Спасибо, — сказал я.
Он только хмыкнул.
Станок запустился с третьей попытки — сначала кряхтел, как старый холодильник, потом вошёл в ритм и потянул ровно, привычно, с тем самым низким гудением, которое я помнил с детства.
Это был звук работающей мастерской. Правильный звук.
Я рассмеялся. Кузьмич посмотрел на станок. Потом — на меня. Задумчиво почесал лохматую шевелюру.
— Видал? — спросил я. — А ты сомневался.
Вентиляционный фильтр я снял со второй попытки — первая закончилась тем, что я едва не получил корпусом по лбу. Я же мастер, а не уборщик, где бы я наловчился?
Фильтр был забит кристаллической пылью так, что напоминал войлочный валенок: серо-синеватый, плотный, чуть искрящий по краям.
Дождь, к счастью, уже закончился. Я вынес фильтр во двор и хорошенько выбил. Пыль повалила облаком и засветилась на скупом осеннем солнце: каждая крупинка давала крохотную вспышку. Остаточная мана. Старая, застоявшаяся, но ещё живая.
Прошёлся для верности скребком, протёр тряпкой: красота!
— В старые времена собирали такую ману, — осуждающе произнёс Кузьмич, когда я вернулся в мастерскую. — Дед продавал её аптекарям. За хорошую цену.
Я покосился в окно, на облако пыли, которое уже оседало на мокрую землю во дворе.
— А сейчас её продают?
— Сейчас всё покупают готовое. В пакетиках. — Кузьмич обиженно засопел. — И молоко тоже в пакетиках продают.
Чёрт! Молоко! Я же обещал купить ему молока из-под живой коровы! Это чёртов курьер выбил меня, и я совсем забыл про своё обещание домовому.
Но не бросать же всё и не бежать за молоком прямо сейчас? Схожу потом, когда сам проголодаюсь. А пока работаем.
Пообещав себе сходить за молоком позже, я совсем забыл про свой «увлекающийся» характер. Работать я мог от зари до заката, забывая про обед и ужин. А в мастерской нужно было сделать так много…
За верстак я принялся уже в сумерках. Контур освещения над верстаком — первое, что мешало работать нормально. Руны просели от времени. Лампы моргали, давали холодный мёртвый свет, от которого через час начинали болеть глаза.
Закрывающую панель с контура я снял аккуратно, положил на верстак, покрытый чистой ветошью.
Работа была медитативной. Резец шёл по старым канавкам, я только направлял — чуть сильнее там, где руна стёрлась, чуть мягче там, где линия сохранилась.
Рядом лежал щуп — шестой, дедов любимый, с тёплым зелёным огоньком.
После каждого сегмента я прикладывал его к панели: проверить, не ушла ли новая линия в сторону, не пересекается ли с соседней? Пересечения — это короткое замыкание в лучшем случае. В худшем — выбитые руны по всей цепи.
Кузьмич устроился на углу верстака. Сидел, поджав ноги, и с умеренным скепсисом следил, как движется резец.
Я работал, не обращая внимания на этот его скепсис. Всё-таки стаж у меня большой, знаю, что делать. И нечего так смотреть.
Щуп мигнул зелёным — чисто.
Следующий сегмент…
Наконец, работа была закончена, и я поставил панель на место. Подождал секунду. Включил контур.
Лампы над верстаком загорелись, и свет пошёл тёплый и ровный. Такой, при котором не устают глаза и не кажется, что работаешь в морге.
Кузьмич зажмурился, как кот на солнце. Медленно, с видимым удовольствием.
Я только тут и сообразил, что мастерская, должно быть, жила на этом моргающем белом свете уже несколько месяцев, мучая домового.
Со вздохом облегчения убрал резец и щуп на место.
И тут же забурлил живот. Я не только про молоко для Кузьмича забыл. Я и поесть забыл. А в мастерской — ни крошки. Нужно срочно бежать в магазин.
Накинул куртку и вышел на крыльцо. Дверной замок щёлкнул за спиной с привычным сухим звуком — этот звук я помнил с детства.
Чистый воздух наполнил лёгкие, потянуло дымком, прелыми листьями. Как же всё-таки хорошо в Зареченске!
Осень пахла мокрым асфальтом и дымом: кто-то жёг листья в соседнем дворе, нарушая, вероятно, сразу три городских постановления.
Вывеска наша висела над дверью немного криво, буквы «Т» и «а» — сильно облезли. Покрасить или заменить?
Покрасить дешевле и честнее — это ведь дедова вывеска.
— Добрый вечер.
Я обернулся.
По тротуару шла девушка примерно моего возраста — в тёмно-зелёном пальто, с матерчатой сумкой на плече, из которой торчал пучок сухих трав: валериана и что-то смолистое.
Соседка, наверное. Из «Зелёной аптеки».
— Добрый, — отозвался я.
Она остановилась, с улыбкой посмотрела на вывеску, потом на меня. Шатенка, тоненькая, лёгонькая, как пёрышко.
— Неужели мастерская открывается? — спросила она. — Я видела свет в окне, подумала — не грабители ли?
— Не грабители. Алексей Тихонов. — Я кивнул на табличку. — Внук.
— Елена Морозова. — Она чуть наклонила голову. — Мы по соседству. «Зелёная аптека».
— Видел вашу вывеску. — Я подумал секунду и предложил: — Заходите, если что-то сломается. Или если клиенты спросят, я уже принимаю заказы.
Елена посмотрела на меня с лёгким интересом. Так оценивают именно соседей: а вдруг пьющий или музыку громко включает?
— Хорошо, — сказала она. — Если понадобится — загляну. Удачи.
И пошла дальше.
Кожаные сапожки на удобном каблуке, струящийся плащ…
Я постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом вздохнул и пошёл в магазин. Нужно было закупиться продуктами.
Я теперь тут живу, так что, надо думать о жизни.
И где-то найти Кузьмичу живого молока, а то опять будет вздыхать.