Страница 3 из 32
Глава 2. Трещины прошлого
Глава 2. Трещины прошлого
Проснулась я среди ночи от странного звука.
Это был явно не скрип половицы, и не хлопнувшая форточка, да и не трубы. Что-то такое, чего я раньше в этих стенах не слышала. Будто кто-то медленно сминал в кулаке сухую штукатурку. Или по каменной плите бежали трещины, одна за другой, настойчиво и неумолимо.
Я села на кровати, щурясь в темноту. Комнату заливал тусклый уличный свет, и в нём я увидела то, от чего сердце пропустило удар.
Статуя светилась.
По тёмному камню бежали тонкие золотистые линии. Те самые прожилки, которые я вечером приняла за игру света. Теперь они пульсировали, разгораясь всё ярче, и вместе с их сиянием нарастал звук: каменный хруст, скрежет, будто скала решила развалиться.
Я вскочила с кровати, забыв о тапочках. Пол был ледяным, но это сейчас волновало меня меньше всего.
Прямо на моих глазах статуя пошла трещинами. Не теми тонкими ниточками, которые я заметила раньше, а глубокими разломами, из которых хлынул золотистый свет — густой, как расплавленный мёд. Он стекал по каменным плечам, по крыльям, по когтистым лапам, и в этом свете камень оживал.
Сначала дёрнулся палец. Потом дрогнуло крыло. Потом вся фигура горгульи выгнулась, словно после долгого сна, и с грохотом, от которого зазвенели стёкла в окнах, каменная скорлупа начала осыпаться.
Я отшатнулась, вжимаясь спиной в стену. Заклинания, которые я знала, были заточены на духов и мертвецов, а никак не на такое. Чем вообще можно остановить ожившую статую?
Он вышел из камня, как бабочка из кокона. Точнее, если бы бабочки были размером с платяной шкаф и состояли из обсидиана и когтей. Горгулья встал во весь рост, и его голова едва не упёрлась в потолок. Крылья — огромные, сегментированные, как архитектурные конструкции — развернулись, сметая с книжной полки всё, что там стояло. Книги посыпались на пол, лампа покатилась под кровать. Одно крыло задело стул, на который я вешала плащ, и стул жалобно хрустнул, разваливаясь в щепки.
Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.
Горгулья повернул голову. Его глаза горели золотом. В них не было пустоты, как у поднятого скелета. Я увидела признаки разума и удивление.
Он смотрел на меня, тяжело дыша — хотя нужно ли каменному существу дышать? Его грудь вздымалась и опускалась, и с каждым вдохом золотистые прожилки на коже вспыхивали ярче, а потом тускнели.
А потом он шагнул ко мне — один широкий, нечеловеческий шаг, сокративший расстояние между нами до полуметра. Когтистая лапа легла мне на плечо, и я почувствовала, какой он холодный. Не просто прохладный — ледяной, как мраморная плита зимой.
Он наклонился, заглядывая мне в лицо, и выдохнул одно слово:
— Элен!
Голос у него был низкий, глухой, как далёкий камнепад. И в этом единственном слове было столько надежды, столько муки, что у меня перехватило горло.
— Я не Элен, — прошептала я, пытаясь вырваться. — Ты ошибся. Отпусти.
Но он не отпускал. Его пальцы сомкнулись крепче, и я почувствовала, как страх перерастает в панику. Я рванулась — он не удержал. Я метнулась к двери, на бегу соображая, что делать: бежать к соседке Марте? Вызывать магический патруль? Просто орать, пока кто-нибудь не вызовет полицию?
Дверь.
Я распахнула её, переступила порог — и тут же согнулась пополам от невыносимой боли. Такой, будто каждая кость в моём теле одновременно треснула. Будто меня раздирали изнутри тысячи осколков. Я закричала. Клянусь, такую болты я испытала впервые. А потом я начала оседать на пол.
Сознание уходило, затягиваясь серой пеленой. Последнее, что я увидела — золотистую вспышку и огромную тень, метнувшуюся ко мне. Когтистые лапы подхватили мое тело, как пушинку, и понесли обратно в комнату. Едва он прикоснулся, боль исчезла. Схлынула, как волна, оставив после себя звенящую пустоту.
Я лежала на продавленном диване. Горгулья стоял надо мной, и его лицо — каменное, хищное, созданное пугать — выражало сейчас только одно. Его собственный ужас.
Он смотрел на свои руки, которые только что держали меня. Потом снова на меня. Потом в сторону двери, за которой я чуть не умерла.
— Обет, — проговорил он глухо. И повторил, уже громче: — Кажется он активирован.
Боль ещё пульсировала где-то под рёбрами — фантомная, как память о переломе. Я с трудом приподнялась на локтях, глядя на него во все глаза.
В этот момент по его телу снова пробежала волна золотистого света. Ихор — так я позже узнаю это слово — вспыхнул и задрожал, словно отзываясь на что-то. Горгулья замер, и его лицо исказилось, будто слушал звук, который улавливал только он.
А потом каменная память — я тоже узнаю об этом позже, но как-то нужно объяснить, что происходит — показала ему то, что он прятал в себе триста лет.
Плачущая женщина с распущенными волосами обнимает статую. Её губы шепчут слова, которые впечатываются в камень навсегда: «В следующем воплощении я подарю тебе первый поцелуй и проведу с тобой всю жизнь, иначе испытаю страшные муки». Это был обет. Обещание, связавшее две души.
В тот момент видение схлынуло. Горгулья покачнулся и упёрся ладонью в стену, оставляя на обоях вмятину. Золотистые глаза погасли до тусклого мерцания. Он был слишком слаб: триста лет спячки истощили его, каменная броня истончилась, крылья так и не раскрылись до конца, волочась по полу будто были сломаны.
— Ты... — прохрипела я, ещё не до конца веря в происходящее. — Ты что живой? Неужели всё это время был живой.
— Я был заперт, — ответил он хрипло. — Триста лет в камне. Слышал каждое слово. Но не мог пошевелить и пальцем.
Он замолчал. Опустил взгляд на меня, всё ещё лежащую на диване. И добавил тихо:
— А теперь не могу отойти от тебя далеко, иначе ты будешь страдать. По крайней мере пока мы не пойдем, как действует обет Элен.
Я закрыла глаза. Где-то глубоко внутри меня медленно умирала последняя надежда на то, что этот день окажется просто дурным сном.
Но учитывая тот факт, что я открыла глаза и горгулья всё ещё стоял посреди моей разгромленной квартиры... Это всё же был не сон. Крылья, подрагивая, сворачивались за спиной. Каменная пыль оседала на пол. Утренний свет ещё не пробивался в окна, но ночь уже истончалась, серея предрассветной дымкой.
Я села, обхватив колени руками. Плащ, который я не успела надеть, сиротливо валялся у двери — там, где я почти умерла. Стул был сломан. Книги рассыпаны. Лампа настойчиво мигала под кроватью, бросая на стену дрожащий круг света.