Страница 18 из 32
Глава 9. Вечер на крыше
Глава 9. Вечер на крыше
После театра прошло три дня. Три заказа, две благодарности и одна жалоба — какой-то наследник остался недоволен, что дух его дядюшки назвал его «бесполезным транжирой» в присутствии всей семьи. Я пыталась объяснить, что мы не контролируем слова призраков, но клиент был неумолим. Тристан слушал эту перепалку с каменным лицом, но я уже научилась различать оттенки его невозмутимости — он едва сдерживал смех.
Смех. Горгулья, который умел смеяться. Кто бы мог подумать.
К исходу третьего дня я чувствовала себя выжатой, как лимон после чаепития. Мы поужинали молча. Тристан приготовил макароны. И нужно заметить, на этот раз почти идеальные, только чуть пересоленные. Я съела свою порцию, глядя в одну точку. Он не приставал с расспросами. Знал, что когда я захочу говорить, начну сама. А если молчу, то лучше не трогать.
Ночью я проснулась от подозрительной тишины.
Это была та самая тишина, которая накрывает в три часа ночи, полная невысказанных мыслей. Я полежала немного, глядя в потолок, потом села. Сна не было ни в одном глазу. Тристан сидел на полу у окна — он редко спал в человеческом смысле, чаще просто погружался в какое-то каменное оцепенение, из которого выходил мгновенно, если я звала.
Сейчас он не спал. Смотрел в окно, на звёзды.
— Не спится? — спросила я хрипло.
— Ага.
Я накинула плед на плечи и подошла к окну. За грязноватым стеклом, в разрыве между крышами, мерцали холодные звёзды. Город внизу спал, и только ветер гулял по пустым улицам, завывая в проводах.
— Знаешь, — сказала я, сама не зная зачем, — я раньше часто сидела на крыше. В колледже. Когда было совсем тошно, забиралась на пожарную лестницу и смотрела на небо. Это помогало.
— Помогало с чем?
— Чувствовать себя менее... одинокой? Звёздам всё равно, кто ты и что ты делаешь. Они просто есть. И это странным образом успокаивает.
Он помолчал. Потом сказал:
— Хочешь, поднимемся на крышу?
— На крышу? Прямо сейчас? На пятый этаж без лифта?
— Я отнесу тебя.
Я хотела возразить, но он уже поднялся — плавно, без обычной неуклюжести, — и протянул мне руку. Я вздохнула, натянула ботинки прямо на босую ногу и взялась за его ладонь.
Через минуту мы уже стояли на крыше.
Он поднял меня играючи — просто обхватил за талию, расправил крылья (они бесшумно развернулись за его спиной, огромные и прекрасные) и взмыл вверх, к люку, ведущему на кровлю. Я даже испугаться не успела — только ахнула, когда ветер ударил в лицо, и вцепилась в его плечи.
Крыша была плоской, устланной старым рубероидом, с кирпичным парапетом по краю. Кто-то из жильцов когда-то вытащил сюда старый деревянный ящик и ржавый шезлонг. Я устроилась на ящике, подобрав под себя ноги и кутаясь в плед. Тристан сел рядом, свесив ноги с парапета.
Небо над Риалем было огромным. Звёзды, которые из окна казались далёкими точками, здесь, наверху, сияли в полную силу — яркие, переливающиеся, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть бриллиантов. Млечный Путь тянулся через весь небосвод серебристой рекой.
— Красиво, — прошептала я.
— Да, — согласился он. — Но раньше было иначе.
— Что ты имеешь в виду?
— Звёзды. Они изменились. Вон та, которую вы называете Северной, триста лет назад была на два пальца левее. А та, яркая, над трубой — раньше была краснее.
Я уставилась на него.
— Ты помнишь, как выглядели звёзды триста лет назад?
— Я же говорил. Я стоял в саду и считал их. Каждую ночь. Триста лет — это много ночей. Достаточно, чтобы запомнить каждую звезду.
— И они изменились?
— Всё меняется, Илона. Даже небо.
Он замолчал, глядя вверх. Я смотрела на него — на его профиль. Звёздный свет отражался в золотистых глазах, ветер раздувал его волосы, которые теперь уже не казались каменными, а были похожи на обычные, разве что чуть более жёсткие.
— О чём ты думал? — спросила я тихо. — Там, в саду. Триста лет. О чём можно думать так долго?
— О разном. Сначала — о ней. Элен. О том, что я видел в саду, и не мог понять. Я прокручивал эту сцену снова и снова, пытаясь найти объяснение. Не нашёл.
— Поэтому ты винил себя?
— Скорее винил всех. Её, за то, что предала. Себя, за то, что не уберёг. Алекса, за то, что был человеком, которому я доверял. А потом, когда гнев утих, осталась только пустота. И я начал считать звёзды.
— Это помогало?
— Давало возможность скоротать время.
Я усмехнулась. Он говорил об этом так буднично, словно речь шла не о трёх веках одиночества, а о затянувшемся дожде.
— А потом, — продолжал он, — в сад пришла маленькая девочка.
Я замерла.
— Она была в синем платье, с растрёпанными косичками и с царапиной на левом колене. Села у моих ног и сказала: «Привет. Я Илона. А тебя как зовут?» Я, конечно, не ответил. Она решила, что меня зовут Принц.
— Я помню, — прошептала я.
— Она приходила каждый день. Рассказывала про маму, папу, розы, любимые книжки. Жаловалась, что в поместье нет других детей. Иногда плакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в мои каменные колени. И я... хотел её утешить. Но не мог. Я вообще ничего не мог. Только слушать.
Он повернул голову и посмотрел на меня.
— Ты не представляешь, что это было для меня. После стольких лет тишины — твой голос. Настоящий.
У меня сдавило горло.
— Я думала, ты просто статуя.
— Знаю. Потому ты и говорила со мной. Взрослые видят камень и проходят мимо. Дети видят друга.
Мы замолчали. Где-то далеко внизу проехала машина, свет фар скользнул по фасаду дома и исчез. Ветер трепал край моего пледа.
— А ты? — спросил Тристан. — Каким было твоё одиночество?
Я не ответила сразу. Никто никогда не задавал мне этого вопроса.
— Другим, — сказала я наконец. — Мой одиночество было другим. У меня были родители. Пока они не погибли. У меня был ты, — я усмехнулась, — хотя я и считала тебя камнем. А потом... появился дядька.
— Расскажи о нём.
— О чём тут рассказывать? Он взял меня под опеку, когда мне было десять. Формально — потому что других родственников не было. На деле, чтобы прибрать к рукам поместье. Я была ему не нужна. Обычно он звал меня обузой или лишним ртом. Напоминанием о сестре, которую он, кажется, никогда не любил.
Я сделала паузу, собираясь с мыслями.