Страница 68 из 70
— Я варю тебе кофе, — поправил он, не оборачиваясь. — Ты же любишь по утрам. А я так и не научился делать нормально. Учусь.
Он разлил по двум чашкам — моей любимой, синей, той самой первой, которую он когда-то купил для меня в пустую квартиру, и своей белой. В свою он налил не кофе — воду. Он так и не начал пить кофе. Но он вставал раньше меня по выходным и учился варить его, потому что его любила я.
Я подошла и обняла его сзади, прижалась щекой к его спине, между лопаток.
— Осторожно, — сказал он. — Прольёшь. И будет как в первый день.
Я замерла.
— Ты помнишь про первый день?
— Я помню каждую секунду первого дня, — сказал он, поворачиваясь ко мне с двумя чашками в руках. — Ты вошла в лифт, опоздав на семь минут, с обедом, который не помещался в сумку. Ты сунула руку между дверями, чтобы придержать их для меня, — доброта, которую створки не поняли. А потом уронила курицу мне на ботинок и стала собирать её мятой салфеткой, и у тебя было такое лицо, будто настал конец света.
— Ужасное лицо, — согласилась я. — Я хотела провалиться сквозь землю.
— А я, — сказал он, — стоял и думал: вот. Она. Полгода я слушал её голос, гадал, какая она, боялся, что напридумывал, что живьём она окажется обычной. И вот она стоит на коленях у моих ног, размазывает соус по моему ботинку, и извиняется, и краснеет, — и она в тысячу раз лучше, чем я напридумывал. И я подумал: господи. Что мне теперь с этим делать.
— И что ты решил?
— Ничего, — сказал он. — Я решил быть холодным и держать дистанцию. Ты видела, как это сработало.
Я засмеялась.
Он протянул мне синюю чашку. Я взяла её обеими руками — тёплую, полную, — и посмотрела на этого человека, грозного мистера Кейна, которого когда-то боялся весь этаж, стоящего босиком на нашей кухне со стаканом воды вместо кофе, потому что кофе он не пьёт, а варит его только для меня.
— Знаешь, — сказала я, — а ведь если бы я тогда не опоздала на семь минут, я бы не попала в тот лифт.
— Знаю, — сказал он.
— И если бы не уронила обед...
— Ты бы всё равно его уронила, — сказал он. — Ты бы что-нибудь уронила. Ты такая.
— Эй.
— Это лучшее в тебе, — сказал он и наклонился, и поцеловал меня в лоб. — Пей кофе. Остынет.
Я пила кофе — он был, честно говоря, так себе, он и правда не научился, — стоя у окна нашей кухни, в его футболке, глядя на бруклинские крыши в утреннем солнце, а он стоял рядом со своим стаканом воды, и мы молчали, и это было хорошее молчание.
Три месяца из клиентского сервиса Джерси-Сити. Опоздание на семь минут. Обед на чужом ботинке. Пари, бар, наказание, стол, приём, тайна, шантаж, кровь на стеклянной двери, пятеро мужчин за столом, разбитые костяшки, две чашки, ставшие двенадцатью.
Всё это привело меня сюда — к плохому кофе, сваренному человеком, который его не пьёт, в маленькой кухне, где меня наконец никто не выбирал, а я сама выбрала остаться.
Он поймал мой взгляд.
— О чём думаешь.
— О том, — сказала я, — что кофе ужасный.
— Я знаю.
— Свари ещё завтра.
Он улыбнулся — той редкой настоящей улыбкой, ради которой я когда-то была готова на что угодно, — и сказал:
— Хорошо.
Конец