Страница 46 из 87
Стрела на карте была тонкая, аккуратная, и стоила недорого, пока была стрелой. Гуров знал, во что она обойдётся, когда перестанет быть стрелой и станет людьми, идущими через открытую воду под немецким огнём. Он знал это заранее, до первого выстрела, и в этом состояло его ремесло, самое тяжёлое из всех: знать цену и всё-таки подписать.
Он отложил карандаш. Дальше карта переставала быть его картой; дальше стрелу предстояло превратить в живых людей, идущих через реку, а делалось это уже не здесь, не в тепле штаба над снимками, а там, ниже, у самой воды, в руках тех, кому он отдал участок и приказ.
Гуров потёр глаза кулаком, по-простому, как трут их не генералы, а уставшие мужики, и с минуту сидел, ни о чём не думая, слушая, как за стеной денщик гремит котелком. Потом надел фуражку и вызвал машину. Он был из тех командиров, что не верят карте, пока не поглядят на местность своими глазами, — привычка, оставшаяся от деда-плотника, который не брался за венец, не пощупав бревно рукой.
До реки было недалеко, но ехали долго: последние версты машина ползла по разбитому просёлку, потом Гуров вышел и добирался пешком, пригибаясь в ходах сообщения, отрытых сапёрами по ночам. Провожатый вёл его на наблюдательный пункт левого фланга — на тот самый фланг, который он выбрал, не сходя со стула, две ночи назад.
И вот он увидел его.
Карта врёт всегда — не тем, что неверна, а тем, что она плоская и тихая. На карте левый фланг был штриховкой и цифрой, синей извилиной реки и коричневыми бугорками того берега. А здесь была вода. Широкая, тяжёлая, живая, она катилась внизу, под обрывом, и была шире, чем чувствовалось по снимку, и медленнее, и оттого страшнее — такую не проскочишь одним броском, по такой идти и идти под огнём. Гуров смотрел на неё из щели наблюдательного пункта и впервые физически ощутил то, что до сих пор знал одной головой: сколько это — двести метров открытой воды, если ты в лодке, а на том берегу сидит человек с пулемётом.
Тот берег молчал. Низкий, открытый, с редкими кустами по урезу, он лежал в раннем свете безобидный, почти сельский, и ничто на нём не выдавало ни проволоки, ни вкопанных орудий, ни людей, которые там были и которых Гуров вычислил по снимкам до последнего гнезда. Немец умел прятаться. Немец лежал тихо и ждал, и в этой тишине было больше правды о нём, чем во всех донесениях: он не суетился, не пристреливался зря, он берёг патрон и нервы для того часа, когда на воду выйдут лодки. Гуров смотрел на этот обманчиво пустой берег и думал, что вот сюда, на эту воду, он и посылает первую волну, — и что отсюда, из щели, это выглядит куда тяжелее, чем со стула над картой.
Он стоял так с четверть часа, не говоря ничего, и провожатый терпеливо ждал за спиной. Гуров запоминал: где обрыв круче, где отмель, где кусты дадут хоть какое прикрытие головной лодке, где немец, скорее всего, поставил станкач. Это было уже не арифметикой. Это было тем, чего не даёт карта и что старый командир добирает глазами, ноздрями, кожей — угол света, запах воды, как ложится утренний туман. Дед его так же щупал бревно, прежде чем тесать: не потому что не верил чертежу, а потому что дерево живое, и вода живая, и человек, которого пошлёшь, тоже живой, и всё это карта показать не умеет.
Потом он отвернулся от реки. Всё, что мог, он сделал — и над картой, и здесь, у воды. Дальше стрелу предстояло превратить в живых людей, идущих через эту тяжёлую медленную воду, а делалось это уже не в его руках, а ниже, у самых лодок, в руках тех, кому он отдал участок и приказ. Гуров ещё раз, напоследок, поглядел на молчащий берег, за которым сидел и ждал терпеливый враг, и пошёл обратно по ходу сообщения, к машине, к штабу, к телефону, по которому через несколько часов ему доложат, чего стоила тонкая аккуратная стрела, когда перестала быть стрелой.