Страница 4 из 87
Он отвалился от трубы, потёр глаза, застуженные долгим гляденьем на морозном ветру, и несколько минут лежал просто так, ни на что не глядя, давая отдохнуть выстуженному, забитому цифрами уму. Позиция была вся у него — вся, до последнего пулемётного гнезда, до кухни, до пушечного рядка, до штабной землянки, что выдала себя протоптанной к ней в снегу тропой и суетой связных. Он знал этот гребень теперь лучше, чем те, кто на нём сидел, — они там просто жили, а он изучил его, как изучают тело, которое собираются резать.
— Ну что? — спросил Белозёров, подобравшийся сбоку, тоже иззябший, с красным, обветренным лицом. — Разглядел их богатство?
— Разглядел, — сказал Яков.
Он сказал это ровно, без выражения, и помолчал, глядя на дальний гребень, где чужая, беспечная, обречённая жизнь текла своим чередом — дымила кухня, ходили в рост фигурки, поблёскивал на солнце парадный ряд орудий. Потом прибавил — тихо, не Белозёрову даже, а так, себе, тем ровным голосом, каким доктор над больным, отвернувшись от родни, роняет сестре одно короткое латинское слово, после которого всё ясно:
— Они не понимают, что их видно.
Белозёров не сразу нашёлся. В словах не было ни угрозы, ни радости — была констатация, спокойная и оттого жуткая, как спокоен приговор, прочитанный ровным голосом до всякой казни. Приговор был уже вынесен — вот этими тремя сутками, этой тетрадью, этими двенадцатью молчащими в лощине стволами, — и оставалось только привести его в исполнение, а когда именно, решал теперь не гребень, а человек на высотке.
— Так, может, — начал Белозёров, — вдарить, пока они…
— Рано, — сказал Яков. — Пусть живут.
И это «пусть живут» вышло у него без всякой рисовки, без мрачного шика — просто и деловито. Приказ на этот участок был получен, срок отпущен, и в отпущенном сроке минута удара оставалась его, Якова, минутой — единственным, чем он тут распоряжался единолично. А бить сейчас, по будничной, разбредшейся позиции, значило потратить залп вполсилы, накрыть пустое, спугнуть остальных. Мастер ждёт своей минуты. Он знал: у такого противника минута придёт сама — придёт, когда чужая беспечность из ленивой станет парадной, когда безголовая доверчивость соберёт их всех в одно место, в одну тесную гроздь, под одно небо. Она уже назревала, эта минута, — Яков чуял её приближение по той суете, что с утра затеялась на той стороне, по тому, как прихорашивалась чужая позиция, как чего-то ждала. Ждали и они, там, наверху, — только они ждали праздника, а он ждал их праздника.
Он опустил на глаза бинокль, устроился поудобнее на мёрзлой, вытертой его же телом лёжке и стал ждать, спокойно и терпеливо, как ждёт зверя тот, кто знает: зверь сам выйдет на номер. Спешить было некуда. Тетрадь была полна. Стволы заряжены. Оставалось дождаться, когда над чужим гребнем поднимется то, ради чего румын с утра наводил на своей смерти этот жалкий, парадный лоск.
Оставалось дождаться гостя.