Огненный 1944

Глава 11 Цена посредничества

Немец подошёл ровно в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже, и уже по одной этой точности Даллес понял, что прислали не мелкую сошку.

Он был немолод, сух, прям, в лёгком светлом костюме, какой носят люди, привыкшие к югу, и держался с той спокойной непринуждённостью, что даётся не партийным билетом, а веками и поместьями за спиной. Поклонился сдержанно, попросил разрешения присесть, будто и вправду был случайным соседом по террасе, и Даллес, кивнув на плетёное кресло напротив, отметил про себя всё разом: и холёные руки без единого перстня, и старомодную учтивость, и глаза, светлые, спокойные, ничего не выдающие. Не солдафон. Не крикун из тех, что были при прежнем. Аристократ, дипломат старой школы, из тех, кого новый человек в Берлине вернул из отставки и приблизил, потому что умные нужны всякой власти, а особенно власти, которая хочет держаться долго.

Назвался он бароном, и фамилию Даллес тут же аккуратно забыл, потому что фамилия эта наверняка была не настоящей, а если и настоящей, то к делу отношения не имела. Важно было не имя. Важен был человек за именем, а человек был серьёзный.

Заказали по бокалу. Поговорили сперва о пустом, как и полагается, о погоде, о море, о том, что Ривьера в этом году особенно хороша, что урожай нынче выдался славный, что война, слава богу, обходит эти благословенные берега стороной. Немец говорил по-английски безупречно, с той чуть архаичной правильностью, что выдаёт язык, выученный до всякой политики, в хорошем университете, у хорошего профессора. Даллес отвечал в тон, и оба они с удовольствием играли в эту игру, зная, что она лишь разминка, лёгкая пристрелка перед настоящим разговором, и оба ждали, кто первый свернёт на дело.

Свернул немец. И по тому, как он это сделал, Даллес снова оценил противника: тот не стал ходить вокруг да около, не стал набивать цену намёками, а поставил стакан, помолчал ровно столько, сколько нужно, и сказал негромко, глядя на море, а не на собеседника:

— Ваша страна и моя не воюют, господин Даллес. Это редкое и, я бы сказал, ценное обстоятельство. Грех им не воспользоваться, покуда оно есть.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Даллес.

— Есть на свете вещи, в которых наши интересы не просто близки. Они совпадают. — Немец повернул к нему светлые глаза. — Вас ведь тоже беспокоит восток, не так ли? Не может не беспокоить.

Вот оно, подумал Даллес. Зашли. И зашли грамотно, с той стороны, с какой не поспоришь.

— Восток беспокоит многих, — сказал он осторожно.

— Восток должен беспокоить всех, у кого есть глаза, — поправил немец, и в голосе его впервые прошла тень чего-то живого, не наигранного. — Мы, господин Даллес, воюем с русскими третий год и знаем их, как никто. Поверьте человеку, который видел это своими глазами: то, что идёт с востока, не остановится на наших границах. Не в русском обычае останавливаться, когда прёт сила. Сегодня они бьют нас. Завтра, положим, добьют, если так пойдёт. А послезавтра эта сила, эта чёрная орда, которую мы тут держим ценою своей крови, покатится дальше, на запад, до самого Ла-Манша, а там, чем чёрт не шутит, оглянется и на ваш океан. Мы для вас, господин Даллес, не противник. Мы для вас плотина. И вам бы стоило подумать, прежде чем радоваться, что плотину эту размывает.

Хорошо говорит, подумал Даллес. Складно. И ведь по сути прав, вот что досадно. Русских и вправду надо было чем-то унять, эта мысль давно уже не давала спать умным людям по обе стороны Атлантики. Но Даллес не для того ехал через пол-Европы, чтобы соглашаться с первым же красивым доводом. Он ждал, к чему немец поведёт, потому что всякий, кто рисует тебе страшную картину, рисует её не даром, а чтобы что-то с тебя за неё получить.

— Допустим, — сказал Даллес. — Допустим, я разделяю ваши опасения. Что же вы предлагаете?

Немец чуть помедлил.

— Малость. Ту самую малость, которая вам ничего не стоит, а стоит очень многого. У вас, у Америки, есть то, чего нет у нас: вес. Голос, к которому русские вынуждены прислушиваться, потому что вы кормите их, вы возите им через океан танки, тушёнку, сапоги, весь их фронт стоит на вашем ленд-лизе. Скажите им остановиться. Не вы лично, разумеется, а ваш президент, ваше правительство, тихо, по-дружески, через нужные каналы. Скажите: довольно, господа, дальше нельзя, дальше вы нарушаете равновесие, дальше мы будем недовольны. И они послушают. Не могут не послушать того, кто держит их снабжение. Пусть остановятся на нынешних рубежах, пусть будет ничья, пусть Европа выдохнет. Вот и всё, чего мы просим. Одно ваше слово.

И замолчал, откинувшись, с видом человека, выложившего на стол всё.

Даллес не ответил сразу. Он взял бокал, отпил, поставил, дал паузе повисеть, потому что понял главное: немец хочет спастись чужими руками. Красиво завёрнуто, а суть простая. Германия увязла, Германия не может остановить русских сама, и вот немец пришёл просить, чтобы это за него сделала Америка. Уймите нашего врага, а мы, так и быть, разрешим вам нас спасти. И ни слова о том, что Германия даст взамен. Ни полслова. Как будто спасение самой Германии есть уже достаточная плата для Америки. Как будто Америка обязана таскать для Берлина каштаны из огня просто по доброте душевной и из общего страха перед русскими.

Нет, любезный барон, подумал Даллес. Так не пойдёт. Каштаны нынче дороги.

— Я вас понял, — сказал он медленно. — И многое из того, что вы сказали, я готов разделить. Русских, пожалуй, и вправду стоило бы придержать. Но вы, барон, человек умный и деловой, и вы не хуже меня знаете, что за услугу платят услугой. Вы просите, чтобы моя страна вмешалась, употребила свой вес, рискнула своими отношениями с русскими, которые, к слову, покуда наши союзники против Японии. Это немалый риск и немалая услуга. И я хотел бы понять, что моя страна получит взамен. Не Европа, не человечество, не абстрактное равновесие. Америка. Что получит Америка.

Впервые за весь разговор немец посмотрел на него с чем-то похожим на уважение. Кажется, он ждал, что американец клюнет на страх, на красивые слова о плотине и орде. А американец не клюнул, а сразу перевернул стол и заговорил о цене. Это немцу, судя по всему, понравилось. С этим было понятнее.

— Назовите вашу цену, господин Даллес, — сказал он тихо.

И Даллес назвал.