Страница 58 из 73
Глава 40.
Я сидела на кухне у мамы, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. За окном темнело, снег падал редкими хлопьями.
Варя была в садике, до вечера. В квартире было тихо. Слишком тихо.
Мама сидела напротив, заняла руки вязанием. Но я видела, она просто держала спицы в руках и смотрела на меня. Ждала.
— Мам, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, чуждо, — я не могу так больше. Совсем одна в четырёх стенах. Я учу, конечно, пытаюсь готовиться к пересдаче, но мысли... они просто сводят с ума. Тишина. Пустота. Я слышу, как тикают часы, и мне кажется, что они отсчитывают мою жизнь. Которой больше нет.
Я опустила голову, уставилась в кружку. Чай давно остыл, но я всё равно держала ее в руках — просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы они не дрожали.
Мама отложила вязание, подошла, села рядом, обняла за плечи.
— Ох, дочка, — прошептала она, поглаживая меня по голове. — Что за жизнь у нас пошла. Не в каждом сериале так закручивают.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
— В сериалах хоть сценарий знают. А я не знаю, что будет завтра. Что будет с Варей. Что будет с работой. С аккредитацией. С ним... — я запнулась. — С ними.
— С кем — с ними? — мама насторожилась.
— С Димой и Аленкой, — я выдохнула. — Она беременна, мам. От него. И сказала, что покончит с собой, если он уйдёт.
Мама замерла. Рука, которая гладила меня по голове, остановилась.
— Что? — переспросила она, и в голосе её появились железные нотки.
— Да, — я кивнула. — Я сама слышала. Она кричала, плакала, висла на нём. Говорила, что любит его всю жизнь, что не может без него. Что покончит с собой, если он её бросит.
— Господи, — мама перекрестилась. — Господи, что же это такое…
— Я не знаю, мам, — я уткнулась в её плечо, почувствовала знакомый запах: ее духов, домашнего тепла, безопасности. — Я не знаю, что делать. Она моя сестра. Она беременна. И она безумна. По-настоящему безумна. Я видела это в её глазах. Она способна на всё.
— Не бери на себя эту ношу, дочка, — твёрдо сказала мама. — Это не твоя вина. Не твоя ответственность. Ты должна думать о себе и о Варе. О них забудь. Они предатели.
— Я знаю, — я подняла голову, вытерла глаза. — Но как выбросить её из головы? Как перестать думать о том, что она может натворить?
— Только время вылечит раны, — просто сказала мама.
Мы сидели молча. Я смотрела в окно на падающий снег, мама гладила меня по плечу. Время текло медленно.
И вдруг телефон зазвонил.
Я взглянула на экран — звонил Андрей.
Я колебалась секунду, кинула быстрый взгляд на маму, потом ответила.
— Алло?
— Здравствуйте, — голос у него был низкий, спокойный, и от этого голоса у меня что-то дрогнуло внутри. — Это Борисов. Вы не заняты?
— Нет, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — А что?
— Я тут подумал, — он помолчал, будто собирался с мыслями, — дети в саду. У нас обоих свободное время. Давайте заберём их и сходим в парк? Погода хорошая. Снег идёт. Снеговиков полепим, горки — всё, как дети любят.
Я замерла. Парк. С ним. С детьми. Моя первая мысль была — нет. Я не готова. Я не хочу. Мне нужно учиться. Мне нужно готовиться к пересдаче. Мне нужно... Нужно ли?
— Полина? — его голос вывел меня из оцепенения. — Вы слушаете?
— Да, — сказала я. И вдруг словно услышала себя со стороны: — Да, я согласна.
Я не знала, зачем сказала это. Может быть, от усталости. Может быть, от отчаяния. Может быть, просто потому, что четыре стены и тикающие часы сводили меня с ума.
— Через час у садика? — спросил он.
— Хорошо, — ответила я.
Я положила телефон, посмотрела на маму. Она смотрела на меня — с прищуром, хитро, понимающе.
— Ого, — сказала она.
— Никаких «ого»! — я покраснела. — Просто погулять. С детьми. Он предложил, я согласилась.
— Просто погулять, — повторила мама, и в голосе её было такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. — Ну-ну. Иди собирайся.
Я встала, пошла в прихожую. Надела куртку, шапку, варежки. В зеркало глянула — бледная, красные глаза. Вздохнула. Ничего.
Всю дорогу до садика я уговаривала себя: это просто прогулка. Он просто сосед. Просто отец Артёма. Мы просто идём в парк, чтобы дети подышали воздухом. Ничего больше.
Но сердце стучало быстрее. И щёки горели.
В садике нас встретили дети. Варя выбежала первой, бросилась ко мне, обняла.
— Мама! Мама пришла!
— Привет, солнышко, — я присела, обняла её. — Идём гулять. С Артёмом и его папой.
— Ура! — закричала Варя. — Дядя Андрей!
Артём вышел следом — серьёзный, с рюкзачком за спиной, в шапке с помпоном. Андрей — за ним. Забрал у сына рюкзак, кивнул мне.
— Пойдёмте, — сказал он просто.
Мы пошли в парк. Дети побежали вперёд — Варя и Артём держались за ручки, что-то обсуждали, смеялись. Снег хрустел под ногами, в воздухе пахло морозом и свежестью.
— Хорошо, — сказала я сама себе, но Андрей услышал.
— Да, — ответил он. — Хорошо. Давно я так не гулял.
Мы шли медленно, дети крутились вокруг. Андрей купил нам горячие напитки — нам кофе, детям какао. Дети сияли.
— Мама, мы Артёмом будем дружить всегда! — заявила Варя.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Настоящее. Честное.
Андрей шёл рядом. Я чувствовала его плечо — в паре сантиметров от моего. Если бы я хотела, я могла бы коснуться. Я хотела, но боялась.
— Вы как? — спросил он.
— Нормально, — ответила я. — Устала немного.
— У вас такое лицо, — сказал он, и я подняла глаза. — Как будто вы войну прошли.
— Прошла, — усмехнулась я. — И продолжаю.
— Расскажете? — спросил он.
— Долгая история, — я покачала головой.
— Время есть, — он кивнул на детей, которые уже бегали вокруг горки.
Мы сели на скамейку. Смотрели, как Варя и Артём лепят снежную бабу. Я все молчала, не хотелось ворошить эту грязь. И тогда он сам начал рассказывать.
— Я бывший военный. Десять лет в армии. Потом — ушёл. Семья, ребёнок. Жене все время не хватало внимания. Хотел быть рядом.
— А что случилось? — спросила я, хотя знала, что лезу не в своё дело.
— Жена ушла, — сказал он просто. — К другому. Оставила меня с Артёмом. Сказала, что я «слишком жёсткий, слишком на себе зациклен и на службе». Хотя я ради них, считай, уволился.
Я молчала. Он смотрел вперёд — на детей, на снег.
— Доверия нет, — сказал он. — К женщинам. После этого — никому не доверяю. Но вы, — он повернулся ко мне, — вы кажетесь мне... настоящей.