Ватажник

Глава 11

Бобровую плотину разбирали два дня.

Несмотря на усиленные меры предосторожности, больше из озерца никто не выпрыгнул. Ни в первый день, когда мужики разбирали верхний ярус и растаскивали брёвна, ни во второй, когда вода хлынула в русло и обнажила на дне бобровую хатку — пустую, если не считать костей и пары дохлых лягушек.

Видимо, мы с козой и впрямь уничтожили всю семейку.

В трупе, венчавшем плотину, опознали Ваську — деревенского дурачка, пропавшего незадолго до моего приезда. Ерофеич, стянув шапку и поскребя затылок, поведал историю, которая даже по местным меркам звучала дико.

Той весной разыгралась первая гроза — страшенная, с раскатами на полнеба, — и Васька, которому кто-то из мужиков на свою голову рассказал, что молнию можно поймать в мешок, схватил дерюжную суму и убежал в лес. Больше его не видели.

— Мы-то думали, мертвяки его утащили, — Ерофеич развёл руками. — А оно вон чего…

— Вот и поймал, — пробормотал я, глядя на то, что осталось от бедолаги. Одному богу известно, как он сюда забрался и каким образом угодил к бобрам.

Оставалось только подивиться, насколько Малое Днище богато на дурачков. Впрочем, учитывая, как ещё недавно выглядело местное бытие, — пожалуй, ничего удивительного. Здесь и поразумнее люди свихнуться могли.

Мельничный ручей вернулся в своё русло за сутки. Кузьма, сходивший к мельнице с каким-то хитрым отвесом, заявил, что напора вполне хватит для жерновов. Ерофеич, в свою очередь, откуда-то выкопал Митрича — седого мужичка из валуйковских, который при старом хозяине мельничничал и, со слов Ерофеича, «дело знал, как баба собственную кухню».

Митрич оглядел механизм, поцокал языком, постучал по чему-то деревянной колотушкой, покрутил что-то, помял бороду — и постановил: работать будет, только желоб подлатать.

Восстановлению мельницы обрадовались все — от мала до велика. Что ни говори, а приятно было видеть, как деревня оживает. Когда я сюда приехал, мельница стояла мёртвая, заводик кишел нежитью, а в частоколе дыр было больше, чем досок. А теперь — жернова крутятся, забор подлатан, ставятся новые избы, дозорные стоят на вышечках, и не вилами, а с поджигами и фузеями…

Не Петербург, конечно. Но, чёрт возьми, — моё. И я сделаю всё, чтобы деревня стала ещё лучше.

Убедившись, что работа кипит и без моего непосредственного участия — а точнее, что без моего участия она кипит даже бойчее, потому что мужики перестают нервно оглядываться на барина и начинают, наконец, работать по-человечески, — я засобирался в Порхов.

Сабуров был прав: не нужно заставлять деньги ждать. Могут и не дождаться.

С собой я решил взять Петри. Бывший старший егерь был достаточно образован, умён и сообразителен, чтобы выводить его в общество, не опасаясь конфузов — он, по крайней мере, не станет нюхать бокал, как Ерофеич, и не подерётся с городскими.

А ещё Петри был прекрасным охотником и умел ездить верхом. Последнее, собственно, и склонило чашу в его сторону: Григорий с Егором тут разберутся, а мне ездить одному не хотелось. Дар — даром, но попадёшь на стаю голодных волков — и привет. Да и в дороге веселее.

Лошадь ему подобрали из того скудного выбора, что имелся, — смирную гнедую кобылку, которая, кажется, была старше деда Игната и двигалась соответственно, но всё лучше, чем пешком.

Я собрал в перемётные сумы заказ для Якова, который, каким-то чудом успел выполнить скорняк и который должен был принести мне девяносто полновесных рублей серебром, собрал свой арсенал, и на рассвете мы выехали в Порхов. А к полудню впереди показались крепостные стены.

— А, барин из Днища! — стражник на воротах, усатый унтер, окинул взглядом Петри, которому я умудрился-таки вручить фузею вместо его привычного лука, не увидел ничего подозрительного и кивнул. — Порядки вы помните. С оружием ходить можно, но использовать лучше не надо. Ежели случится оказия — зовите стражу. Дешевле выйдет, чем штрафы потом платить.

— Проблем не будет, мы смирные, — пообещал я.

— Все так говорят, — проворчал унтер, но махнул рукой. — Проезжайте.

Мы и проехали.

Можно было снять комнаты в самом городе, но я снова направился к «Шелони». Постоялый двор мне понравился, тамошнее пиво было нахвалено Сабуровым настолько, что не попробовать его хотя бы на этот раз, было бы попросту невежливо, а цены — ниже городских. А учитывая, что впереди меня ждали расходы, которых я пока даже не представлял, экономить следовало на всём, на чём можно.

Как показали дальнейшие события, это оказалось очень верной стратегией.

Покончив с заселением и оставив Петри обихаживать коней, я направился к исправнику.

Щукин оказался у себя и принять меня согласился едва ли не с радостью — что само по себе было подозрительно, потому что в прошлую нашу встречу радости он не источал ни на грош.

— О, Александр Алексеевич, легки на помине! — он даже привстал из-за стола, что для чиновника его масштаба было жестом почти экстравагантным. — А я тут как раз о вас и думал.

— Надеюсь, не худое? — я с подозрением посмотрел на него.

— Да что вы, как можно! Исключительно хорошее. Сижу, думаю — вот приедет хороший человек и заберёт у меня дармоедов. Вы как, готовы?

Дармоедами, надо полагать, именовались те самые беженцы, которых Щукин при прошлой встрече описывал как «обузу для казны и гарнизона». Кормить их из городских запасов ему не хотелось, размещать было негде, а девать некуда — поэтому мой интерес к этим людям был для исправника подарком небесным. Что, разумеется, не мешало ему постараться содрать с меня за этот подарок втридорога.

— Я-то всегда готов, — сказал я, усаживаясь в предложенное кресло. — Но давайте обсудим всё обстоятельно. А то в прошлый раз мы к общему-то пришли, но деталей не уточняли.

— Обсудим, конечно, как не обсудить! — Щукин откинулся в кресле и сцепил руки на животе. — Итак, вам полагается семьсот пятьдесят рублей серебром. Кстати, свою часть Дмитрий Александрович уже забрал, с утра буквально. Так вот, на эти деньги мы можем вам выделить…

Он так подчеркнул слово «выделить», будто это не я прибыл избавлять его от лишних ртов, которые, по его же словам, скоро сожрут весь Порхов, а я нижайше испрашивал милости. Чиновник — он и есть чиновник.

— … при рыночной стоимости мужика в пятьдесят рублей… — начал Щукин, но я его тут же остановил.

— Стой-стой-стой, Антон Владимирович. Это где же ты такую рыночную стоимость нашёл?