Страница 3 из 75
— Пиявки больше не ставьте, — сказал я. — Крови ему и без них не хватает. Болезнь от долгой еды без свежих плодов и зелени. Моряки зовут её цингой.
— Он ведь по морю не ходил. Даже по реке.
— А для неё мореходом быть не требуется. Скудного питания за глаза хватает.
Михаил провёл языком по распухшей десне.
— Зубы выпадут?
— Если продолжите питаться по-прежнему, то обязательно. Сейчас болезнь ещё можно повернуть. Капусту вам давать нельзя. Совсем. Даже капустный рассол и щи на её отваре могут вызвать приступ.
Хозяйка помрачнела.
— Чем тогда кормить? Зелени в дождь уже не найти.
Я попросил бумагу, перо и чернила. Женщина принесла старый счётный лист. На чистой стороне я составил список, переводя современное знание в доступные продукты.
— Купите мочёную клюкву или бруснику. Свежие поздние яблоки тоже подойдут, хотя одних яблок мало. Найдите сушёный шиповник. Раздавите ягоды, залейте горячей водой и оставьте под крышкой. Долго не кипятите.
— Отвар крепче выходит, если час в печи держать.
— В данном случае долгий жар портит то, ради чего мы его даём. Вода горячая, потом несколько часов под крышкой. Пусть пьёт каждый день.
Я добавил к списку репчатый лук. Его можно было проращивать прямо в доме, поставив луковицы корнями в воду или влажную землю. Зелёные перья следовало есть сырыми. Затем вспомнил о запасах гороха, стоявших в мешках возле кухни.
— Горох у вас есть. Отберите целые зёрна, замочите на ночь, потом держите во влажном полотне и промывайте. Через несколько дней появятся ростки. Их давайте понемногу сырыми или лишь обдавайте горячей водой. Так же можно проращивать рожь и ячмень. Плесень увидите — выбрасывайте всю горсть.
Хозяйка заставила мальчика повторить наставления дважды. Он уже сидел на табурете, обречённо ожидая ножниц.
— А если ягод не найдём? — спросила она.
— Сосновая или еловая хвоя. Только убедитесь, что дерево правильное. Молодые иглы промойте, мелко порубите, разотрите и залейте горячей водой. Настой горький, можно добавить немного мёда. Его тоже не следует часами варить. Лучше чередовать с ягодами, луком и ростками.
Я отдельно запретил кормить больного репой, редькой и хреном до тех пор, пока не станет ясно, вызывают ли они похожую реакцию. Родство растений хозяйке объяснять не стал. После капустного отёка осторожность была полезнее разнообразия.
— Через неделю кровоточивость должна уменьшиться, — продолжил я. — Подниматься пусть начинает постепенно. Раны держите чистыми. Если появится жар, гной, чёрный стул или кровь пойдёт без остановки, ищите лекаря сразу.
Михаил слушал внимательно. Надежда на его лице смешивалась с сомнением.
— Горохом зубы лечить будете?
— Зубы здесь страдают вместе со всем телом. Можете снова поставить пиявок, если ростки покажутся недостаточно учёными. Тогда лечение закончится вместе с больным.
Хозяйка перекрестилась и заявила, что пиявок больше в дом не пустит. За осмотр она попыталась дать мне двадцать копеек. Я взял десять и попросил утром накормить Карая овсом. Остаток она всё равно вложила бы в еду, а продукты Михаилу требовались ежедневно.
Перед уходом я заставил Михаила выпить воды. Хозяйка уже велела мальчику принести горох, ножницы и таз. Жизнь двора быстро перестраивалась вокруг цинги и вшей.
В общем зале стало тише. Возчики разошлись по общей горнице, купец исчез вместе с сундуком. Двое мужчин у дальнего стола ещё сидели на прежнем месте. Кувшин опустел едва наполовину. Один встретился со мной взглядом и приветливо поднял кружку.
— Хорошо платят лекарям? — спросил он.
— Больные обычно считают, что слишком хорошо. Лекари думают обратное.
— В Петербурге, говорят, богатых много.
— Больных там ещё больше.
Его товарищ улыбнулся. На правой руке у него отсутствовала верхняя фаланга мизинца. Костяшки были сбиты, хотя сам мужчина выглядел так, словно весь день просидел в тепле.
— Далеко путь держите, Борис Петрович.
Имя он услышал от хозяйки. В этом не было тайны. Всё же я положил ладонь на спинку стула, ближе к сабле.
— В такую погоду любая дорога кажется дальней.
— Верно говорите. Отдыхайте спокойно. В Ельце люди добрые.
— Добрые люди обычно сообщают об этом реже злых.
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем мужчина рассмеялся и плеснул себе ещё пива. Я взял саблю, поднялся по лестнице и попросил хозяйку запереть наружную дверь, когда последние гости разойдутся.
Отдельная горница оказалась тесной, но сухой: кровать, сундук, табурет и окно со ставнями. После крестьянских лавок перина могла считаться вершиной человеческого развития.
Я проверил пакет с бумагами и щеколду. Окно выходило во двор, ставни закрывались изнутри. Пистоль я перезарядил и положил под свёрнутый кафтан возле изголовья. Саблю прислонил к стене под правую руку.
Паранойя сохраняла жизнь чаще, чем храбрость. Черкасск научил этому достаточно убедительно. Я снял влажную рубаху, растёр ноги и осмотрел кожу. За месяц дороги прибавились потёртости, мозоли и два начинавших воспаляться участка на внутренней стороне бедра. Их я промыл тёплой водой и прикрыл чистой тканью. Затем растянулся на кровати.
Спина отозвалась целым хором боли. Перина обняла тело, тепло печи проходило через стену, дождь ровно стучал по крыше. Снизу доносились голоса, звон посуды и скрежет ножниц. Мальчишка жалобно спорил из-за волос. Хозяйка обещала оставить ему брови.
Я закрыл глаза всего на минуту. В памяти всплыл Черкасск: двор госпиталя, стол с дощечками, Устинья над котлом, Шульц с пером, Ефремов на площади. Прошёл месяц, а временами казалось, что стоит открыть дверь — и Фёдор снова предложит проверить окрестности, Данила потребует снять гипс, а Максим Фёдорович войдёт следом и начнёт ворчать из-за очередного долга.
Последняя мысль прогнала сон на несколько секунд. Мёртвые оставались ближе живых, особенно ночью. Я повернулся на бок и заставил себя думать о маршруте. Елец, Ефремов, Тула, Серпухов, Москва. Дальше Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочёк, Новгород и Петербург. Ещё один месяц. Возможно, чуть больше, если выпадет снег.
Внизу хлопнула дверь. Голоса стали тише. Кто-то поднялся по лестнице, прошёл по коридору и остановился неподалёку. Я приоткрыл глаза. За дверью послышался короткий скрип, затем шаги удалились.