Град Петра

Карай похудел. Я тоже. Из пятнадцати рублей, полученных от Ефремова, осталось меньше девяти. Петербург приближался вместе с пониманием, что в столице деньги исчезнут быстрее дорожных вёрст.

Тридцать первого декабря обоз свернул к Царскому Селу, а я продолжил путь по Московской дороге.

До Нового года оставались сутки. Окрестности столицы встретили меня ровным холодом, белыми полями и неожиданным количеством людей. Навстречу тянулись сани, проезжали кареты, скрипели гружёные подводы. У Средней Рогатки стоял каменный путевой дворец. Чуть дальше дороги расходились, и столб с нарисованными руками указывал направления так понятно, что я едва не расчувствовался. После двух месяцев пути человеческая мысль о дорожном указателе казалась вершиной цивилизации.

Петербург угадывался впереди по дыму и далёкому гулу. Возле постоялых дворов мальчишки прибивали к воротам сосновые ветви. На крыльцах развешивали фонари, рабочие везли бочки со смолой и плошки для праздничной иллюминации. Кто-то уже запускал шутихи, пугая лошадей.

Все готовились веселиться. Я считал деньги и прикидывал цену комнаты.

Праздник мог подождать. Мне требовались жильё, стойло для Карая и работа. Письмо открывало дверь в Медицинскую канцелярию, хотя ещё предстояло выяснить, насколько широко. Чужеземный лекарь без проверяемого диплома вряд ли получит хорошую должность после одного разговора.

Оставался окольный путь: устроиться при госпитале, доказать умение и приблизиться к людям двора. Где-то в этом городе жила великая княгиня Екатерина Алексеевна. Через два года ей предстояло стать императрицей. Мне следовало оказаться рядом достаточно рано.

Пока я располагал только девятью рублями, уставшим конём и задницей, которая за дорогу приобрела форму седла.

В стороне от тракта хлопнул выстрел.

Карай дёрнул ушами, но шага не сбил. Я повернул голову. За придорожной рощей показались люди. Четверо мужчин стояли на вытоптанной площадке, ещё двое держали лошадей. Один из них заряжал пистоль. Второй убирал шомпол.

Охотники не выстраиваются друг напротив друга на расстоянии двадцати шагов.

Я натянул повод.

Дуэли запрещались настолько сурово, что дворяне проводили их подальше от караулов. Роща перед заставой подходила для этого лучше площади. Проезжающие предпочитали смотреть на дорогу.

Мне стоило поступить так же.

Вмешиваться до выстрела я не собирался. Подъехать и потребовать разойтись значило получить пулю от обоих. Всё же продолжить путь не сумел. В том, как держался один из дуэлянтов, было слишком много спокойствия, а в движениях второго — слишком мало контроля.

Первый оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет двадцати пяти. Он снял тёмный кафтан и остался в мундире. Пистоль лежал в руке свободно. Даже издали было видно, что оружие ему привычно.

Его противник выглядел моложе. Он дважды вытер ладонь о полу кафтана, перехватил рукоять и тут же опустил ствол к земле. Лицо блестело от пота, хотя мороз щипал щёки. Секундант что-то шепнул ему и получил резкий ответ.

Я спешился и повёл Карая ближе, оставаясь у края рощи.

Один из секундантов встал между дуэлянтами, произнёс несколько слов и отошёл. Высокий поднял пистоль первым. Движение получилось быстрым и плавным.

Грохнул выстрел. С ветки посыпался снег. Молодой человек остался стоять. Пуля прошла выше его левого плеча. Высокий опустил разряженный пистоль и спокойно ждал.

Теперь стрелял его противник. Он поднял оружие обеими руками. Ствол дрожал, описывая короткие круги. Секундант тихо приказал целиться ниже. Палец на спуске дёрнулся раньше, чем пистоль остановился.

Второй выстрел слился с испуганным ржанием лошадей. Высокого развернуло. Он сделал шаг, попытался удержаться и рухнул на бок.

Я уже бежал.

— Я не хотел! — закричал стрелявший. — Господа, клянусь, я целил в сторону!

— Пистоль бросьте! — рявкнул я на ходу.

Он послушался. Оружие упало в снег. Секунданты склонились над раненым, один пытался поднять его за плечи. Я оттолкнул чужие руки и разрезал ножом штанину.

Пуля вошла в наружную часть правого бедра. Из небольшого рваного отверстия толчками била алая кровь. Под телом быстро расползалось красное пятно.

— В сумке на седле широкая петля с деревянной рукоятью! — крикнул я ближайшему секунданту. — Несите сюда. Второй пусть отправит слугу за доктором и закрытой каретой.

— Доктор живёт у ближней заставы, — сказал мужчина. — Федька, скачи к Андрею Павловичу!

Один из слуг вскочил в седло и понёсся к городу.

Я прижал рану ладонью выше отверстия. Высокий дуэлянт оставался в сознании. Лицо побледнело, губы сжались от боли.

— Ногу чувствуете?

— Чувствую превосходно. Можете спрашивать тише.

— Пальцами пошевелите.

Сапог качнулся. Стопа двигалась. Уже хорошо. Секундант принёс петлю. После Черкасска я возил готовый турникет поверх остальных инструментов. Две полосы плотного полотна, кожаная накладка, деревянная закрутка. Вид у приспособления был грубый, зато собирать его под чужим пистолем больше не требовалось.

Я наложил петлю высоко на бедро, проверил, чтобы ткань не собралась в узкий жгут, и повернул рукоять. Раненый резко втянул воздух. Кровь остановилась после третьего оборота.

— Держите закрутку, — приказал я секунданту. — Ни на палец не ослабляйте.

— Он ногу потеряет?

— Если будете задавать вопросы.

Выходное отверстие нашлось чуть ниже и ближе к задней поверхности. Кость сохраняла правильную форму, нога не стала короче и не вывернулась. Пуля прошла через мышцы навылет, задев сосудистую ветвь. Главная бедренная артерия, судя по положению канала и пульсу ниже раны, уцелела.

Шансы были хорошими. Требовалось быстро довезти пациента до стола.

— Вы лекарь? — спросил один из мужчин.

— Да. Дайте чистый платок.

Я прикрыл обе раны сложенным полотном. Потом увидел в снегу тёмную борозду за тем местом, где стоял раненый. На её конце лежал сплющенный свинцовый шарик. Пуля прошла через бедро, ударилась в мёрзлую землю и отскочила к корню.

Я поднял её и вытер снегом. Деформация оказалась небольшой: один бок приплюснуло, поверхность пересекали следы ткани.

— Поздравляю, — сказал я раненому. — Кость она пропустила. Главный сосуд тоже. Можете оставить на память.

Он протянул руку. Пальцы были холодными, но двигались уверенно.

— Четвёртая, — произнёс он, разглядывая свинец. — Начинается собрание.