Страница 84 из 87
Глава 24
Почти две недели после побега Поздеева я прожил между госпиталем, домом Ефремова и заразными домами. Ни на час не останавливались постоянные поиски беглого старшины, но тот будто сквозь землю провалился, не оставив за собой ни одного следа.
Карташев собирался выехать сразу после похорон погибших конвойных. Поручик лежал без сознания, четверо драгун не могли держаться в седле, мне мешали головная боль и тошнота после удара. Затем из заразного куреня вынесли ещё два тела. Отъезд снова отложили.
Хворь отступала медленно. Чистую воду продолжали возить из верхней протоки, возле колодцев стояли караулы. Последним заболел мальчик из дома у пристани. Устинья выяснила, что семья прятала старую бочку с колодезной водой. Мальчика отпаивали двое суток. Он выжил, после чего наступила тишина.
Утром четырнадцатого дня я открыл журнал и долго смотрел на пустую строку под вчерашним числом. Ни одного имени. Шульц заглянул через плечо, постучал пальцем по столу и осторожно произнёс:
— Если до вечера никого не принесут, можно считать распространение остановленным.
— Можно считать, что нам повезло с последними семью днями.
Шульц усмехнулся. За время эпидемии его русский язык стал заметно свободнее, зато сюртук окончательно потерял вид столичной одежды. Но изменения были нам только в плюс, поскольку теперь он перенял мои практики.
В заразном доме оставались одиннадцать человек. Двое ещё не вставали, у остальных вернулся аппетит. Я распорядился продержать их отдельно несколько дней, вымыть стены щёлоком и сжечь солому после выписки.
— Это последний общий обход, — сказал я. — Дальше вы справитесь без меня.
Устинья, менявшая полотно возле двери, резко выпрямилась.
— Куда это мы без тебя справимся?
— Туда же, куда справлялись последние две недели. Шульц вёл половину палат, ты держала воду и чистое полотно, Степан следил за записями.
— Вместе работаем, потому и выходит дело. Уедешь, господин доктор вернётся к своим полкам, и останемся со Степаном вдвоём. Он кровь увидит и сразу умные слова забывает.
Из сеней донёсся возмущённый голос Степана:
— Всё я помню. Про грязные руки, частый пульс и чтобы гной закрывать не смели.
— Вот и слушай дальше, раз уши целы, — ответила Устинья.
Спорить они могли до обеда. Я взял журнал и вышел во двор. Карантин формально сохранялся, однако проходы открыли, рынок работал третий день, лодки снова разгружались у пристаней.
Последний большой обход я начал с Грековых. Данила встретил меня во дворе. Он стоял на здоровой ноге, опираясь на два костыля, и пытался достать с жерди уздечку. Загипсованную ногу держал над землёй. Увидев меня, пациент опустил уздечку и с показным спокойствием двинулся навстречу.
Костыли он переставлял уверенно. Возле крыльца Данила развернулся, прошёл обратно и остановился передо мной.
— Могу до ворот и назад шесть раз. Вчера ходил восемь.
— Вчера к вечеру нога болела?
— Немного тянула.
— Значит, сегодня ходишь четыре раза. Гипс покажи.
Он помрачнел, но уселся на лавку. Отёк почти ушёл, кожа оставалась тёплой, пальцы слушались. Под гипсом не было мокрых пятен и дурного запаха.
— Когда снимем? — спросил он.
— Через несколько недель. Сначала кость должна окрепнуть. Наступать на эту ногу пока запрещаю.
— Ты говорил, что ходить научишь.
— Научу после сращения. Сейчас ты хорошо научился падать вместе с костылями и снова на них залезать.
Данила фыркнул. Его мать вынесла миску с варёными яйцами и потребовала взять в дорогу хотя бы половину. Я согласился на два, иначе она сложила бы в сумку весь десяток.
Данила проводил меня до калитки и понизил голос:
— Дядька хотел, чтобы я снова сел на коня. Он этого уже не увидит. Я всё равно сяду.
— Сядешь. Если не станешь торопить ногу и ломать мою работу.
— Тогда возвращайся и сам проверь.
Обещать я не стал. Пожал ему руку и вышел на улицу.
У Коршуновых пахло свежим деревом и молоком. Андрей Петрович встретил меня возле конюшни. Карай высунул голову из стойла и потянулся к карману, где обычно лежал хлеб.
Ссадина на груди коня зажила. Разрубленную в засаде сумку мастер заменил парой кожаных коробов. Коршунов отказался говорить о цене.
— В столицу с мешком на верёвке не поедешь, — объяснил он. — Позор будет всему Черкасску.
— В столице никто не узнает, откуда мешок.
— Карай расскажет. Он конь приметный.
Наталья сидела возле открытого окна. Шов на животе давно сняли, края раны срослись плотной розовой полосой. Жара, боли в глубине и выделений не было. Она уже вставала с постели, кормила Егора и жаловалась лишь на слабость.
Мальчик заметно округлился. Я послушал сердце, проверил дыхание, кожу и живот. Егор проснулся, ухватился за деревянную трубку и потянул её в рот.
— Сильный, — сказала Наталья. — Андрей уже решил, что он раньше ходить научится, чем говорить.
— Андрей через месяц посадит его в седло, если вы не отберёте ребёнка.
— Я уже пригрозила Устиньей. Её он боится.
Коршунов взял сына и спросил, можно ли считать опасность миновавшей.
— После такой операции за Натальей нужно следить долго. Сейчас всё идёт хорошо. Рана закрылась, живот мягкий, жара нет. Егор прибавляет вес и дышит чисто. Продолжайте делать то, что делали до моего прихода.
— Ты говоришь так, словно сегодня уходишь, — заметила Наталья.
— Завтра утром. Карташев закончил бумаги.
Андрей вернулся с новым дорожным плащом, двумя рубахами и тёплыми перчатками.
— До Москвы ещё лето кончится, — сказал он. — Бери. За Карая тоже не спорил, сейчас поздно начинать.
Я хотел возразить, посмотрел на Наталью с сыном и промолчал. Когда-то этот дом встретил меня криками и кровью. Теперь Егор сердито сопел у матери на руках. Лучшего результата своей работы я пожелать не мог.
Ефремова нашли в канцелярии перед раскрытой картой Дона. Правую руку он держал на перевязи, левой отмечал станицы, где видели незнакомые разъезды. Атаман оставался бледным после кровопотери, двигался медленно, зато голос звучал по-прежнему громко.
Сотник ушёл. Ефремов дождался, пока дверь закроется, и кивнул на свободный стул.
— Осматривай. Шульц утром уже мучил, теперь твоя очередь.
Я снял перевязь и осторожно отвёл его руку от тела. Плечо подалось вперёд, затем в сторону. Высоко поднять руку Ефремов ещё не мог, пальцы иногда немели, сила оставалась слабой. Пульс на запястье сохранялся, кисть слушалась.