Страница 26 из 87
Несколько голосов поднялись одновременно. Ефремов чуть приподнял пернач, и все замолчали. Он указал на чернобородого и седого.
— Завтра оба расскажете трезвыми в войсковой канцелярии. Сегодня посидите под караулом и вспомните границу между спором и смутой.
— Степан Данилович, мы о службе говорили, — возразил седой. — Он государыню оскорблял, я за присягу вступился.
— Присягу защищают в походе. Здесь ты защищал свою гордость.
Атаман посмотрел на Григория. Тот побледнел, но головы не опустил.
— Донские вольности кабацким ножом тоже не защищают. У войска есть круг, старшины и атаман. Решил говорить за весь Дон — учись отвечать за собственный язык.
Охрана вывела троих. Никто из товарищей не вмешался. Ефремов дождался тишины и медленно осмотрел зал.
— Причины злиться есть у многих. Одни ждут людей с войны, другие боятся потерять землю, третьи выпили лишнее. Завтра причины останутся, кровь на полу ничего не решит. Кто обнажит оружие против своего, будет отвечать передо мной.
Голос он не повысил. Последние слова подействовали лучше крика. Казаки подняли лавки и начали рассаживаться.
Взгляд атамана остановился на моих окровавленных рукавах и сабле. Этого хватило, чтобы выделить меня среди остальных.
— Ты Борис Сверидов, которого Максим Греков поселил в доме Кругляка? Про тебя сегодня говорит весь город.
— Меня так зовут, Степан Данилович. Я оперировал Наталью Коршунову, поэтому выгляжу хуже собственной репутации.
— Мальчик жив? Коршунов уже прислал человека.
— Мальчик дышит, мать тоже жива. Ближайшие дни покажут, насколько прочна наша победа.
Ефремов коротко кивнул. Андрей Коршунов явно был ему важен, хотя атаман ничем этого не выдал.
— За ними присмотрят. Доедай и возвращайся к больным. Кабацких раненых сегодня не будет.
Он приказал хозяину записать разбитую посуду на зачинщиков и вышел. Охрана последовала за ним. Разговоры вернулись, теперь тихие и осторожные.
Спор никуда не исчез. Петербург требовал службы и послушания, казаки держались за землю, круг и старые права. Одни видели в империи опору, другие чувствовали, как их вольности постепенно сужаются.
Но и осуждать я их не спешил. У начальства, как гражданского, так и военного, всегда есть неприятная черта — они не понимают реальной ценности своих приказов на местах. Оно всегда было уверено, что лучше любых других понимает жизнь людей на месте. Но и войско, где каждый выбирает наиболее удобный ему приказ, не способно действовать эффективно.
Я допил воду и вышел в темноту, понимая, что сейчас я не способен изменить войско. Сейчас я могу лишь лечить и делать это отлично.