Страница 24 из 87
— Лекарь, скорее иди! Наталья Андреевна вторые сутки родить не может. Повитухи всё перепробовали, она уже кричать перестала.
— Где дом и когда отошли воды? Рассказывай по дороге.
— Она жена старшины Коршунова. Воды ночью отошли, ребёнок застрял. Дом возле собора, я покажу.
Мой опыт в акушерстве был близок к нулю. В институте я принимал несколько родов, затем встречал беременных на консультациях перед операциями. Слова про вторые сутки и исчезнувший крик означали беду, поэтому размышлять о специализации времени не осталось.
Я бросил в сумку ножи, иглы, нити, щипцы, чистое полотно и бутылку крепкой настойки. До дома Коршуновых бежал следом за мальчишкой. Возле ворот толпились родственники и казаки, а высокий мужчина в дорогом кафтане ходил от крыльца до колодца.
— Ты пражский лекарь? Я Андрей Коршунов. Спаси жену, заплачу сколько скажешь.
— Освободи комнаты от лишних людей. Приготовьте горячую воду, мыло, чистое полотно, водку и хороший свет. После осмотра скажу больше.
В спальне пахло кровью, потом, воском и травяным дымом. Молодая женщина лежала на широкой кровати, тяжело дышала и почти не реагировала на голоса. Возле неё хлопотали повитухи. Старшая, седая казачка по имени Устинья, рассказала, что несколько часов назад показалась ручка ребёнка. Повернуть его не удалось.
Я вымыл руки и провёл осмотр. Плечо плотно встало во вход таза, отёкшая рука находилась в родовых путях. Ребёнок лежал поперёк, матка долго сокращалась вокруг него. Попытка внутреннего поворота сейчас могла закончиться разрывом и тяжёлым кровотечением.
Сердцебиение ребёнка нашлось слева выше пупка. Редкие глухие удары разделяли долгие паузы. Пульс матери был частым и слабым, кожа холодела.
— Через родовые пути он уже не выйдет, — сказал я Устинье. — Придётся открыть живот и матку. Иначе погибнут оба.
Повитуха перекрестилась. Она поняла положение сразу и посмотрела на меня тяжёлым взглядом.
— После такого женщины редко поднимаются. Ты раньше делал?
— Живот оперировал много раз. Кесарево живой женщине проводить не доводилось. Другого выхода сейчас нет.
Андрею Петровичу я сообщил всё прямо. Он побледнел и уронил плеть, которую до этого сжимал в руке.
— Ребёнок лежит поперёк, его сердце слабеет. Жена истощена. Операция даёт им шанс, риск для Натальи Андреевны огромный.
— Спасай Наташу. Если можешь, вытащи сына живым. Я разрешаю операцию и беру решение на себя.
Дом пришёл в движение. Вскипятили воду, со стола убрали посуду, принесли простыни, свечи и крепкую водку. Устинья осталась главным помощником, молодая повитуха Дарья должна была следить за дыханием роженицы. Для внутренних швов нашлась тонкая струна из бараньей кишки. Я выбрал ровные отрезки, промыл их и опустил в водку.
Наталья очнулась, когда я готовил ей живот. Она говорила с трудом, однако смысл поняла.
— Андрей знает? Он думает, что от него всё скрывают.
— Он знает и ждёт за дверью. Ребёнок застрял, придётся оперировать. Согласие мне нужно услышать от тебя.
— Если мальчик жив, покажите его Андрею. Он семь лет сына ждёт. Я согласна.
Несколько капель опийной настойки смешали с вином и водой. Полноценного наркоза у меня не было. Большая доза могла остановить дыхание матери и погубить ребёнка, поэтому боль оставалась частью операции.
Наталью перенесли на крепкий стол. Женщины удерживали плечи и бёдра широкими полосами полотна, Дарья встала у головы. Я снова вымыл руки щёлочным мылом, облил нож водкой и наметил срединный разрез.
Наталья закричала на первом движении. Я рассекал ткани коротко, пережимал сосуды щипцами и перевязывал их. Спешка могла открыть сильное кровотечение, задержка отнимала жизнь у ребёнка.
Белая линия показалась быстро. Я вскрыл её, развёл края и вошёл в брюшную полость. Матка занимала почти всё пространство. Под ладонью проходили напряжённые сокращения.
— Смотри на меня, Наталья Андреевна. Вдох через нос, медленный выдох. Держись ещё немного.
— Доставайте его скорее! Я выдержу, только доставайте!
Я прикрыл края раны полотном и сделал продольный разрез на матке. Хлынула тёмная кровь, показались оболочки и плечо ребёнка. Разрез пришлось увеличить. Я ввёл руку, нашёл ноги и осторожно вывел их наружу, затем достал плечи и голову.
Мальчик был синим и неподвижным. Я передал его Устинье и сразу занялся матерью. Матка плохо сокращалась, кровь собиралась в ране. Пришлось удалить послед, проверить полость и начать сильный массаж.
— Очисти ему рот и нос, разотри сухим полотном. Проверь пульс на пуповине.
— Пульс редкий. Дитя совсем не дышит, Борис.
Матка начала плотнеть. Я быстро стянул кровящие углы и передал Дарье давление через живот. Открытая рана требовала продолжать шить, мальчику оставались минуты.
Я уложил его на свёрнутое одеяло, выровнял голову и убрал слизь изо рта. Первый осторожный вдох едва поднял грудь. Второй прошёл лучше. Я продолжил вентиляцию, следя за движением рёбер, но сердце билось слишком редко.
Пришлось начать непрямой массаж. Я обхватил маленькую грудную клетку, поставил большие пальцы на нижнюю часть грудины и надавил. Три движения, один вдох. Снова три движения, ещё один вдох.
В комнате стихли молитвы. Наталья лежала с закрытыми глазами, по вискам текли слёзы. Она слышала счёт и ждала крика.
— Давай, парень. Твоя мать ради тебя выдержала такое, что взрослого казака сломало бы. Отец за дверью половицы стёр. Сделай вдох!
Ребёнок дёрнул рукой и беззвучно открыл рот. Я дал короткий вдох, продолжил массаж. Через несколько движений мальчик кашлянул, выпустил слизь и сам втянул воздух. Первый крик вышел слабым и хриплым, следующий заставил всех женщин заговорить разом.
Устинья засмеялась сквозь слёзы. Наталья попыталась поднять голову.
— Он кричит? Скажите, что это мой сын.
— Твой сын жив и уже командует всем домом. Лежи спокойно, работа ещё не закончена.
Я передал мальчика Устинье и вернулся к матери. Кровотечение уменьшилось, матка держала тонус. Предстояло закрыть её стенку, брюшную полость и кожу.
Работа тянулась долго. Наталья несколько раз теряла сознание, пульс слабел. Ей грели ноги, растирали руки и давали воду с мёдом малыми глотками. Я накладывал швы слой за слоем, оставил путь для отделяемого и закрыл рану чистой повязкой.