Страница 21 из 74
Пачка «Космоса» легла на подоконник. Синяя, красивая. Символ эпохи. Я смотрел на неё пару секунд, потом перевёл взгляд на своё отражение в тёмном стекле окна. Оттуда на меня смотрел мужчина в расцвете сил. Без морщин, без седины, с крепкими плечами. Но глаза… Глаза остались теми же. Глаза человека, который прожил шестьдесят лет и видел то, что этому молодому отражению ещё только предстояло бы увидеть, если бы не этот чёртов портал.
Я сел на кровать, которая жалобно скрипнула пружинами, и развернул «Правду». Крупные заголовки кричали о трудовых подвигах, о перевыполнении планов, о борьбе за мир во всём мире. Буквы плясали перед глазами, но смысл едва доходил до сознания.
«…Труженики Нечернозёмной полосы рапортуют о досрочном выполнении обязательств…»
Перед мысленным взором снова встала картина: перекошенное лицо бандита, хруст кости, его падение, вой. Правильно ли я поступил? С точки зрения закона — это тяжкие телесные. Ничего хорошего, если поймают.
Но он уже наносил мне тяжкие телесные. Покалечил меня. Чуть не убил. Ограбил. И я теперь был уверен, что моё выживание летом было заслугой энергии порталов, а не его недоработкой. Он почти убил меня тогда, а сейчас я просто вернул долг, да и то неполной мерой. Но ему хватит, я уверен. Бегать за жертвами ему больше не придётся.
Я перевернул газетную страницу. Фотографии механизаторов на фоне бескрайнего поля. Улыбки, солнце, уверенность в завтрашнем дне. Завтрашний день… Знали бы они, какой завтрашний день может их ждать через десять лет. Эта мысль кольнула привычной горечью, но я отогнал её. Я же этой ночью не остался там, в прокля́тых девяностых, смог сбежать.
Усталость накатила внезапно, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Веки налились свинцом. Я отложил газету, даже не дочитав страницы. Разделся, аккуратно повесил одежду на спинку стула. Привычка к порядку — это то, что остаётся с тобой в любом времени. Но чистить зубы сил уже не было. Утром.
Лёжа в темноте и слушая, как за стеной еле слышно бубнит чьё-то радио, я закрыл глаза, и последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в сон, был запах типографской краски от газеты, лежащей на тумбочке. Запах страны, в которой я сейчас жил.
Запах Союза.
Приёмный покой Первой городской больницы имени Пирогова никогда не был похож на санаторий. Тусклые лампы дневного света, запах медикаментов и грязной одежды, обшарпанные стены. Здесь, в коридоре, где на кушетках и стульях жались друг к другу жертвы бытовых скандалов, пьяных драк и неудачных падений, время текло вязко, как густой сироп. А в кабинете первичного осмотра травматологии атмосфера сейчас вообще была накалённой.
— А-а-а-а! Суки! Больно же, ну что вы делаете⁈ — истошный вопль пациента разрезал спёртый воздух кабинета, заставляя молоденькую медсестру испуганно вздрагивать.
Старший лейтенант милиции Никаноров поморщился, словно от зубной боли.
Он стоял у окна, заложив руки за спину, и с усталым, но цепким интересом наблюдал за происходящим. Следователь сегодня был в составе дежурной группы по Управлению, и их вызвали в «травму», когда привезённый по «Скорой» пациент с тяжкими телесными заявил врачу, что на него напали в парке. Группа приехала в больницу почти одновременно со «Скорой», доставившей пострадавшего. Пострадавший же, молодой, но уже изрядно потасканный жизнью мужчина с бегающими глазками и лицом, на котором явно читалось отсутствие высшего образования, вопил, лёжа на носилках, что поставили прямо на стол.
— Гражданин Сивцов, прекратите истерику, — спокойно, но настойчиво повторил Никаноров. — Врач делает свою работу. А вы лучше сосредоточьтесь на моих вопросах. Опишите нападавшего и обстоятельства нападения, пока вам наркоз не дали. Будет шанс поймать его по горячим следам.
— Да какой там наркоз! — проворчал пожилой врач-травматолог, поправляя очки на носу и глядя на неестественно вывернутое колено пациента. — Ему анальгетик скорая кольнула, шину наложили, привезли. Он же ещё и под мухой! Сначала рентген, а наркоз — это если на операционный стол, коли связкам конец. А очень похоже — им таки конец! Если кость сломана, то связки заведомо растянуты или порваны из-за смещения. Сустав сильно деформирован.
Сивцов, услышав диагноз, снова завыл, хватаясь руками за края носилок. Его лицо, покрытое крупными каплями пота, было серым, как больничная простыня.
— Кто это сделал, Сивцов? — Никаноров шагнул ближе, нависая над кушеткой. — Говорите, пока в сознании. Вы нападавшего знаете? Или компанию? Такие травмы на ровном месте не получают. Это не с табуретки упасть.
Пострадавший скосил глаза на милиционера. В его взгляде не было ничего, кроме боли, и он прикусил нижнюю губу до крови.
— Не разглядел я… — прохрипел он, сглатывая вязкую слюну. — В парке… Шёл, никого не трогал, остановился поссать… И тут этот… мужик какой-то, в светлой куртке, немолодой… Я ему даже сказать ничего не успел! А он сразу ударил меня! И убежал!
— Вот так вот на ровном месте, значит? — скептически переспросил Николай Алексеевич, доставая блокнот. — Вы ему ничего, а он подошёл и сразу ногу вам искалечил за здорово живёшь? — Следователь сменил тон. — Ты мне здесь сказки не рассказывай, Аркаша. Я тебя помню, ты у нас по «хулиганке» проходил года три назад. Такие, как ты, просто так в подворотнях не гуляют и теней не боятся. Ты его ограбить хотел⁈ Ну⁈
— Я просто поссать хотел! — Сивцов зажмурился от очередного приступа боли, когда врач ощупал коленную чашечку. — А-а-а! Дайте ещё обезбола, коновалы!
— Раздевать надо, — безапелляционно заявил врач, вытирая руки полотенцем. — Штанину стягивать — дополнительно травмировать. Резать штаны придётся.
— Не надо резать! — вдруг встрепенулся Сивцов, пытаясь приподняться на локтях. — Я что, без штанов потом тут? Они денег стоят!
Врач только хмыкнул, кивнув медсестре.
— Выбирать не приходится. Людочка, ножницы Листера.
Медсестра, та самая, что вздрагивала от криков, теперь с решительным видом подошла к столу. В её руках блестели ножницы довольно специфической формы. Хруст разрезаемой плотной ткани, сопровождаемый стонами Сивцова, был неприятен, и следователь вздрогнул.
Он внимательно следил за процессом. Опыт подсказывал ему, что именно в такие моменты, когда человек лишается одежды, он становится наиболее уязвимым и открытым — во всех смыслах. Одежда — это броня, это статус. Голый человек морально подавлен.