Окно в Союз 2

Глава 5

Вместо плавного перехода меня сначала тряхнуло так, словно я схватился за фазу.

В ушах зазвенело, а пространство вокруг сгустилось, став вязким, как гудрон. Меня тащило не туда. Я чувствовал это каким-то новым чувством, которое, кажется, отвечало за управление порталом. Сопротивление среды нарастало. «Зря я столько вещей потащил с собой, — мелькнуло понимание. — Здесь себя бы протащить, и так еле-еле портал открыл. Да и странный он какой-то был, выдохшийся, как постоявшая бутылка лимонада. Как же это я так…»

Рывок.

Меня выплюнуло обратно в тамбур. Я упал на одно колено, судорожно хватая ртом воздух, и тут же закашлялся. Переход точно состоялся, потому что запах стал другим. Я дышал не воздухом Самары-2025. Но и не воздухом Куйбышева-1981. Воняло. Резкий, бьющий в нос запах кошачьей мочи, и немытого пола или гниющего половика. Быстрый взгляд в поисках вещей. Вот они, рядом, на этом вонючем полу. Я поднял голову, уже понимая, что не увижу знакомых синих стен своего подъезда на Ташкентской.

Стены были исписаны чёрным маркером и баллончиками. «Цой жив», «Ельцина на рельсы!», какие-то кривые свастики. Штукатурка в тамбуре местами осыпалась, обнажая дранку, словно гнилые зубы. Под ногами валялись окурки, пустая пачка из-под сигарет Magna, какие-то мелкие стеклянные осколки и клочки грязной ваты.

А на стенде для объявлений у почтовых ящиков висело месиво пёстрых бумажек.

«Куплю ваучеры. Дорого». «Лечу алкоголизм по фотографии. Маг Юрий Лонго». «Концерт группы Кар-Мэн».

Господи. Девяносто второй или девяносто третий. Самое дно. Лихие девяностые, будь они неладны. Тому, кто называет их «святыми» я бы плюнул в лицо.

Я замер, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. Портал сбойнул. Меня занесло в ту самую эпоху, которую я проклинал. В то время, когда моя жизнь пошла под откос, когда развалилась страна, а мы выживали, торгуя на рынках и спиваясь от безысходности. Это был не мой восемьдесят первый. Это была яма, из которой я выбирался десятилетие.

Плёнка портала за спиной ещё светилась, но свет этот был тусклым, болезненно-серым, и он быстро затухал. Проход закрывался.

Я не останусь в этом кошмаре. Ну уж нет!

Я упёрся ногами в заплёванный пол. Почувствовал, как вздулись вены на висках. Схватил рюкзак и сумку. Мысль бросить их и прыгать одному почему-то даже не пришла мне в голову. Пусть рюкзак и сумка с вещами тянули назад, оставлять их здесь я не собирался. Не отдам этой разрухе ничего, пусть эпоха девяностых и пытается отобрать у меня всё нажитое, как уличные гопники. Я зарычал сквозь зубы, напрягая каждую «умственную мышцу», я почувствовал их, эти мышцы. Память о том, каково это — жить здесь, придала мне сил. Я не вернусь сюда. Только не снова.

Сделав невероятное усилие, я рванул назад, в затухающее бледно-серое марево портала. Это было похоже на то, как вытягиваешь кабель из забитой грязью трубы — сантиметр за сантиметром, сдирая кожу с ладоней.

Вспышка.

Мир кувырнулся. Исчез запах мочи, исчезли надписи про Цоя и Ельцина. Меня ударило о бетонный пол, но этот бетон был чистым. Тишина. Благословенная, ватная тишина спящего советского подъезда. Я лежал на боку, прижимая к себе сумку, и слушал, как бешено колотится сердце, отдаваясь ударами в горле. Раз, два, три… Живой.

Подняв глаза, я увидел аккуратно выкрашенную синей краской панель и батарею, покрашенную в тот же цвет. Никаких шприцев. Никаких «куплю золото». Только чистый пол и запах жареной картошки, пробивающийся из-под чьей-то двери. Восемьдесят первый. Дома.

Минуту я просто лежал, позволяя адреналину схлынуть. Всё тело дрожало мелкой дрожью — то ли от перенапряжения, то ли от осознания того, как близко я был к провалу. Энергия перехода выпила меня досуха. Я чувствовал себя разряженным аккумулятором, который забыли снять с машины зимой. Но расслабляться было нельзя. Я находился в чужом подъезде, с полными сумками странных вещей, посреди ночи.

С трудом поднявшись, я закинул рюкзак на плечо. Лямка врезалась в мышцу, но эта боль даже радовала — она была настоящей. Подхватил сумку. Тяжёлая, зараза. Ничего, своя ноша не тянет. В этот момент я понял ощущения челноков, таскавших свои неподъёмные сумки системы «мечта оккупанта» по рынкам и троллейбусам девяностых и нулевых.

Выйдя из подъезда, я вдохнул прохладный ночной воздух. Небо было чистым, звёздным — в будущем такое увидишь редко из-за засветки. Район спал. Редкие фонари отбрасывали жёлтые круги света на асфальт, в кустах стрекотали кузнечики. Идиллию нарушал только мой собственный вид — взъерошенный мужик с баулами, крадущийся ночью.

Дорога до широкой Демократической улицы заняла минут десять, которые показались мне вечностью. Ноги гудели, каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице. Но я шёл, упрямо переставляя ступни, гонимый одной мыслью: добраться до койки.

Транспорта не было. Автобусы уже давно спали в парках, троллейбусы тоже. Оставалась надежда на частника. Я вышел на обочину, поставил вещи на бордюр. Минуты три улица была пуста, потом показались фары. Ехала белая «копейка», уставшая, но ехала бодро.

Я замахал правой рукой голосуя.

Машина притормозила, скрипнув колодками. Стекло опустилось, и из салона пахнуло «Примой» и бензином.

— Куда тебе, батя? — спросил водитель, парень с пышными светлыми усами.

Я назвал адрес в квартале от своего общежития и спросил цену.

— Трёшка, — ответил парень, — и то потому, что мне по пути.

— Давай за два рубля, — предложил я. — Соглашаться без торга не хотелось. — Тем более, тебе по пути.

— Трёшка, — упрямо повторил водитель. — Ты ещё вон с сумками. Решай, или я поехал.

Я вздохнул для вида. Хорошо, что не пятёрку запросил с учётом вещей и ночного времени. — Три рубля — деньги серьёзные. Ну ладно, поехали. Договорились.

— Садись, отец, домчу как ветер! — обрадовался парень.

Я закинул вещи на заднее сиденье и плюхнулся вперёд. Сиденье было продавленным, пружина неприятно упёрлась в бедро, но мне ли жаловаться после пешего марш-броска?

— С вахты, что ли? — поинтересовался водитель, трогаясь с места. Машина зарычала, набирая скорость.

— Вроде того, — буркнул я, не желая вдаваться в подробности. — Родню проведывал, гостинцев набрал, вот, возвращаюсь.

— А, дело хорошее, — кивнул усатый. — А я вот с шабашки еду. Жена в декрете, денег негусто, сам понимаешь. На заводе план гоним, а премия то ли будет, то ли нет. Мастер наш — зверь, за каждый перекур душу вынимает.