Окно в Союз

Глава 24

Вечер опускался мягко, словно кто-то приглушил диммер на небесном своде, убавляя яркость с ослепительно-белого до густо-синего. За окном веранды, где мы обосновались, стрекотали сверчки — неутомимые трудяги ночной смены, которым профсоюз явно забыл выписать выходные. Внутри пахло смородиновым листом, заваренным в пузатом фарфоровом чайнике, и немного — керосином от старой лампы, стоящей на полке скорее для антуража, чем для пользы. Электричество-то мы починили, и лампа под потолком теперь светила ровно, без нервного мерцания.

Конечно, я помнил, что Тамара обещала отвезти меня домой. И я был уверен, что она тоже помнила. Но по какому-то молчаливому согласию никто из нас не поднял этой темы, не решился нарушить протянувшуюся между нами невидимую нить.

Сейчас Тамара разливала чай. Делала она это с какой-то особенной, плавной грацией, несвойственной её обычной командной манере в столовой. Там, среди котлов и поварёшек, она была генералом, а здесь, в мягком свете абажура, превратилась в женщину, у которой просто уютно сидеть рядом и молчать. Пар поднимался от чашек, завиваясь в спирали, похожие на дым от паяльника, только пахли они куда приятнее — летом, спокойствием и чем-то неуловимо домашним, чего я не чувствовал уже лет двадцать.

— Сахар будете, Константин? — спросила она, пододвигая ко мне вазочку с колотым рафинадом.

Я посмотрел на её руки. Пальцы без колец, аккуратный маникюр — не яркий, почти незаметный, но ухоженный.

— Вприкуску буду под такое настроение, — ответил я, беря кусочек сахара. — Привычка из детства. Так вкуснее кажется. Дольше тянется.

Она улыбнулась уголками глаз и села напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня, думая, видимо, о чём-то своём.

В тишине слышалось, как тикают ходики на стене. Мерный, успокаивающий ритм.

— Знаешь, Костя… — она вдруг перешла на «ты» просто и буднично, без предисловий. — Странный ты человек. Вроде наш, понятный, руки рабочие, мозолистые. А глаза… Нездешние. У нас мужики так не смотрят. Либо тоска в глазах смертная, либо хмель, либо расчёт — где бы чего урвать. А ты смотришь… Будто жалеешь нас всех. И молчишь об этом.

Я поперхнулся чаем. Проницательность женщин нужно запретить законодательно. От неё нет защиты. Они сканируют тебя лучше МРТ.

— Во многих знаниях многия печали, — отшутился я, ставя чашку на блюдце. Звякнуло громче, чем хотелось бы. — Не всё, не всегда и не всем нужно и можно говорить. Для их же спокойствия.

Тамара протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, тёплой и мягкой.

— Да, — легко согласилась она. — Не всё и не всем. Зато в таком молчуне, как ты, чувствуется надёжность. А женщины нуждаются в надёжности.

Я замер. Внутри словно сработала сигнализация: «Стоп, машина! Куда тебя несёт? Ты здесь турист, транзитный пассажир, тебе нельзя привязываться. Эффект бабочки, временные парадоксы, вся эта научная муть…». Но другая часть меня хотела остаться в этом моменте.

— Тамара Павловна, — я попытался аккуратно высвободить руку, но она сжала пальцы чуть крепче. Не удерживала силой, но просила остаться.

— Просто Тамара, — поправила она. — Или Тома. Мы не на работе.

— Тамара… — язык с трудом повернулся произнести имя без отчества. — Я ведь человек сложный. С прошлым. Причём с накрепко забытым и неизвестным прошлым. И немолодой. Простой электрик. Оно тебе надо? Ты женщина видная, красивая, при должности…

Она рассмеялась, легко и беззаботно, откидываясь на спинку стула, но руку не убрала.

— Костя, ну какие годы? — она грустно усмехнулась, откидываясь на спинку стула, но руку мою не выпустила. — Ты на себя в зеркало смотрел? Крепкий, не пьёшь, руки золотые. Мне сорок лет. Я не девочка, мне принц на белом коне не нужен. Мне нужно, чтобы спина была, за которую спрятаться можно. А от тебя этой надёжностью за версту веет. Ну, скажи честно… я тебе совсем не нравлюсь?

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и не только к нему. Да я краснею, как пэтэушник на первом свидании!

И я запаниковал. Нужно было что-то делать. Срочно переключить внимание. Побыть пять минут одному. Сбить этот внезапный романтический накал, пока мы не наделали глупостей, о которых будем жалеть. Мне нужно подумать!

Взгляд метнулся по комнате в поисках спасательного круга. И наткнулся на тёмный проём в потолке прихожей, видный через открытую дверь.

— Чердак! — выпалил я, вскакивая со стула так резко, что чай в чашке чуть не плеснул через край. — Я же совсем забыл про чердак!

Тамара вздрогнула от неожиданности, её рука осталась лежать на столе, пустая и одинокая.

— Костя, ну ты чего? Какой чердак?

— Ну я ведь обещал проверить там проводку. Ты сама говорила, что свет там не работает. А вдруг там провод перебит? Мыши погрызли? Ночь, деревянный дом, сухая листва… Искра — и поминай как звали.

Я нёс какую-то чушь, лишь бы оправдать своё бегство. Тамара смотрела на меня с недоумением, в котором теперь сквозила обида.

— Да бог с ним, с чердаком, — тихо сказала она. — Утром посмотришь. Куда сейчас лезть в темноту?

— Нет-нет, — я уже шарил по сумке в поисках фонарика. — Откладывать нельзя. Электричество не прощает халатности. Я быстро. Одна нога здесь, другая там. Гляну, прозвоню цепь и спущусь.

Мне просто нужно было сбежать. Нужно было остаться одному хотя бы на десять минут, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок. Темнота чердака казалась идеальным убежищем.

Я схватил фонарик — тяжёлый, металлический, с квадратной батарейкой, веса которого хватит, чтобы отбиться от медведя, — и индикаторную отвёртку. Инструмент привычно лёг в руку, возвращая уверенность.

— Подожди, я мигом, — бросил я через плечо, стараясь не встречаться с ней взглядом.

В прихожей было прохладнее. Лестница на чердак — простая деревянная конструкция, приставленная к люку, — выглядела надёжной, но ступени были узкими. Я полез вверх, чувствуя, как скрипит дерево под моим весом. С каждым шагом я погружался в мир пыли и тишины.

Голова просунулась в люк. Луч фонаря разрезал густую, почти осязаемую темноту чердака. Пахнуло залежалой ветошью, старыми газетами и сушёными травами — здесь наверняка когда-то вешали веники для бани. Тени от стропил метнулись по скатам крыши, как испуганные летучие мыши.

Я подтянулся на руках и влез внутрь, отряхивая колени. Здесь было тихо.