Забирая Денвер

Рейнджер

Я только положил часы у раковины в ванной, когда хлопнула входная дверь. Волоски на загривке встали дыбом, а когда до меня донесся первый всхлип, во мне вспыхнула ярость.

Впервые я услышал плач Денвер, когда ее уволили. Это была ее первая работа, и хотя я был против, я уступил, чтобы она была счастлива. Тогда мы еще не мелькали в СМИ, так что там понятия не имели, кто она такая, и когда ее выставили за дверь, она пришла домой в слезах. Она рыдала, наливая себе бокал вина, и рассказывала, что начальник наорал на нее при всех. Ее ошибка? Она перепутала его заказ на кофе.

Тот самый человек теперь похоронен под одним из многочисленных зданий, которыми я владею. Я уже давно забыл, под каким именно.

Поэтому, когда я спускаюсь по лестнице и нахожу ее на кухне, поспешно вытирающую слезу, я гадаю, кого мне нужно убить, чтобы она больше не проронила ни одной.

— Кто? — спрашиваю я.

Ее губа дрожит. — Это неважно.

— Это, блядь, важно. — Я обхожу кухонный остров, и она поднимает на меня глаза, полные слез.

— Кто?

Тушь под ее глазами размазана; она шмыгает носом и произносит:

— Хейз.

Этот гребаный коп. У него на нас просто стоит — он в лепешку расшибется, лишь бы сделать себе имя на падении кого-то из «Люксов», и, по-моему, ему плевать, на ком именно.

Уэссон тихо скулит, сидя у ее ног. Я осторожно провожу большим пальцем под одним глазом Денвер, затем под другим, немного стирая тушь.

— Вино. Ванна. И возьми себя в руки. — Она стискивает зубы и кивает. Я целую ее, чувствуя вкус соленых слез, и это лишь сильнее меня злит. — Уэссон, присматривай за мамой.

Пес в ответ прижимается к ее ногам, и Денвер не останавливает меня, когда я хватаю ключи и выхожу за дверь.

Когда дело касается копов, приходится идти по тонкой грани. Так многие из них у меня в кармане, что порой эта грань размывается, сейчас же она почти исчезла. Будь это любой другой человек, он бы уже зубами бордюр грыз, но в таких делах есть свои правила: сначала нужно сделать пару звонков.

Я нахожу контакт в телефоне; трубку берут после четвертого гудка.

— Сэмпсон.

— Почему Хейз еще не у меня на зарплате? — Я рулю основанием ладони, выезжая с подъездной дорожки в сторону города.

Детектив Сэмпсон прокашливается; шум на заднем плане затихает — он уходит в укромное место, чтобы поговорить.

— Потому что он еще молокосос несмышленый.

— Это похоже на твою проблему, — бросаю я. — Где он?

— Его сегодня нет.

Я бью кулаком по окну.

— Тогда какого хера он донимает Денвер?

— Черт, я собирался позвонить тебе, когда узнаю имя, но... — Сэмпсон кряхтит. — У них кто-то есть.

То, что я чувствую — это не страх. Это гнев.

— И что этот «кто-то» делает?

— Не знаю, но они достаточно близки к тебе, раз Хейз ходит по участку так, будто у него два хера в штанах, — говорит он. — Думаешь, кто-то мог расколоться?

Никто из значимых фигур. Единственные люди, знающие хоть что-то, что могло бы навредить имени «Люкс» — это Денвер и Кэл.

Но Кэл бы не... нет. Быть такого не может.

— Узнай имя и скинь мне адрес Хейза.

Сэмпсон медлит.

— Что ты собираешься делать?

— Ты правда хочешь, чтобы я отвечал на этот вопрос?

Я вешаю трубку, и к тому времени, как я подъезжаю к городу, у меня уже есть адрес. Оказывается, Хейза нет дома, он в баре, но это мне только на руку. Я паркуюсь, даже не утруждая себя тем, чтобы запереть машину, и направляюсь через улицу к небольшому заведению. Внутрь я не захожу, встаю в ближайшем переулке.

И жду.

В кармане вибрирует телефон.

Моя Любовь: Ты ведь не делаешь ничего глупого?

В темноте подворотни я улыбаюсь. Это первое сообщение, которое она прислала мне со дня смерти Уайатта. Предыдущее было селфи, где она в праздничном колпаке завтракает в постели. Она улыбается в камеру, а под фото подпись: «Где мой подарок, Жнец?»

Через двенадцать часов Уайатт был мертв. Она и понятия не имела, что в ту ночь все изменится. Как и я. Денвер переродилась в ту долю секунды, что потребовалась пуле, чтобы вылететь из ствола и оборвать жизнь Уайатта.

Его предательство раскололо ее пополам, но вместо того чтобы окончательно сломаться, Денвер склеила себя местью. Она увидела шанс получить то, что ей нужно для выживания, и заглотила его, не поперхнувшись. Я всегда любил ее, но та ночь закрепила мою одержимость. Я больше не мог довольствоваться лишь моментами с ней. Мне нужно было все.

Я: Ты в ванне?

Она прочитывает моментально, но не отвечает. Печатает, останавливается, снова печатает.

Моя любовь: Селфи не будет. Иди домой.

Я: Скоро буду.

Я убираю телефон в карман и продолжаю ждать. Проходит еще двадцать пять минут, прежде чем дверь бара открывается и выходит Хейз. Он замирает на тротуаре, доставая сигарету, и я засовываю руку в карман, нащупывая пальцами холодный металл кастета. Хватит пары ударов, чтобы он усвоил урок, а мне стало легче. Если я буду осторожен, он не узнает, кто это был.

Щелчок его зажигалки становится для меня стартовым выстрелом, и я выхожу из тени.

На сухой улице визжат шины. Рев двигателя заполняет тишину, и я ныряю обратно в переулок, когда на нас на бешеной скорости вылетает машина.

Воздух наполняется градом пуль. Бьется стекло, кричат люди, воют сигнализации, но, несмотря на этот хаос, я улыбаюсь. Похоже, кто-то уже горел желанием прибрать Хейза, и хотя это не утолит моего жгучего желания всадить кастет ему в почки, по крайней мере, с ним покончено.

Машина срывается с места, и я выглядываю из переулка, оценивая ущерб.

Я ожидаю увидеть кровь, разливающуюся по асфальту, но Хейз цел — он залег за припаркованным автомобилем и уже висит на телефоне, глядя вслед стоп-сигналам удаляющейся машины, которая на скорости входит в поворот.

И тут я вижу цель этого обстрела.

Моя гребаная машина.

Денвер приподнимается, когда я вхожу в спальню. Она на кровати, в безразмерной футболке, в которой спит, волосы еще влажные после ванны.

— Что случилось? Тебя не было несколько часов.

Я бросаю ключи от своей изрешеченной пулями машины на комод.

— Кэлу пришлось меня забрать. — Она следит за моими движениями широкими серыми глазами. — Кто-то обстрелял мою машину.

Она следует за мной по пятам в ванную комнату.

— Боже мой, ты в порядке?

Я выгибаю бровь, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.

— Я похож на раненого?