Страница 45 из 46
Глава 29
Первый месяц в новом доме прошёл так быстро, что я не сразу успела это заметить.
За это время я успела понять о севере несколько вещей.
Во-первых, здесь всё было чрезмерным: слишком холодный ветер, слишком высокие стены, слишком тёмное небо по вечерам и слишком мало слов у людей, которые жили в замке Сорвелла поколениями. Во-вторых, эти люди боялись своего господина гораздо сильнее, чем в столице боялись даже самых мрачных слухов о нём. А в-третьих — поначалу они, кажется, боялись и меня.
Я заметила это не сразу — слуги были безупречно вежливы, почтительны, предупредительны до такой степени, что это порой выглядело почти болезненно. Но стоило мне войти в комнату, как разговоры смолкали. Стоило обратиться к кому-то напрямую — человек заметно бледнел. А молоденькие горничные смотрели на меня так, будто я вот-вот рассыплюсь прахом.
Сначала я решила, что дело в столичных привычках, во мне самой, в кольце, в новом положении — в чём угодно. Потом стало ясно — причина не во мне, а в хозяине этого края.
Сорвелл, впрочем, вёл себя так, будто всё происходящее совершенно естественно. И если в первые дни после переезда я ещё пыталась сердиться с прежним достоинством, то дольше злиться оказалось невозможно. Особенно после того, как выяснилось, что жилое крыло дополнительно защитили магией только потому, что я однажды, неосторожно и сонно, пробормотала за завтраком, что каменные стены здесь такие холодные, что сами должны превратиться в лёд.
К вечеру того же дня камины стали гореть ровнее, полы в спальне — стали теплее, а стекла в окнах перестали тянуть холодом. Когда я спросила управляющего, что произошло, тот с каменным лицом сообщил, что господин распорядился усилить магическое утепление замка.
— Всего замка? — уточнила я.
— Восточного крыла, госпожа. Вашего этажа. И зимней галереи, где Вы вчера задержались дольше обычного.
Я тогда долго молчала.
Сорвелл, разумеется, не счёл это поводом для обсуждения. Только посмотрел на меня тем самым невозможным взглядом, в котором было слишком много спокойной, уверенной привязанности, и я с неожиданной для самой себя ясностью поняла — он действительно перестраивает вокруг меня целый мир, как будто иначе не умеет.
После этого мириться с ним стало возмутительно легко.
В тот вечер за окнами снова мело. Я долго просидела в горячей воде, пока кожа не стала чувствительной до боли, а мысли — вязкими и ленивыми. Когда вернулась в спальню — полумрак уже дрожал от зажжённых свечей, и одна из служанок как раз поправляла цветы в вазе на моём туалетном столике.
Я села перед зеркалом, взяла щётку и начала медленно разбирать влажные волосы. Тонкий, почти прозрачный шёлк сорочки лип к ещё влажной коже, и в какой-то момент я поняла, что давно перестала смущаться и делать вид, будто не знаю, для чьего именно удовольствия выбираю такие вещи.
Только через несколько секунд я заметила, что девушка как-то подозрительно притихла, и подняла на неё взгляд.
Сначала не поняла, что именно её так испугало, потом — рассмотрела себя в зеркале внимательнее.
На шее, у самой ключицы, темнел свежий след. Чуть ниже — ещё один, почти скрытый тканью. На плече проступал бледнеющий полукруг от укуса, на талии — следы пальцев, слишком явные, чтобы принять их за что-то иное. На внутренней стороне бедра, если бы сорочка соскользнула ещё хоть немного, тоже можно было бы увидеть метки, оставленные им ночью, когда мужчина вжимал меня в постель так, словно не планировал оттуда выпускать.
У меня вспыхнули щёки от слишком живого воспоминания о том, как именно эти следы появились. И что было хуже всего — мне это нравилось.
Служанка побледнела ещё сильнее, потом вдруг торопливо опустила глаза и почти шёпотом выговорила:
— Госпожа… Вам нужна помощь?
— С волосами? — я озадаченно замерла.
— Нет, Ваша светлость. То есть… я… — девушка окончательно смутилась, пальцы дрогнули на стебле цветка и едва не сломали его. — Если Вам нужна какая-нибудь помощь. Любая. Если Вы хотите что-то передать. Или… если Вам тяжело здесь. Скажите мне.
Несколько секунд я просто смотрела на неё, не понимая, а потом тихо спросила то, что пришло первое на ум:
— Вы что, решили, что он держит меня здесь силой?
Девушка, кажется, уже была готова провалиться сквозь каменный пол.
— Простите... Это не моё дело. Просто мы… — она осеклась, потом всё же выдохнула, — мы думали, что господин привёз Вас сюда против воли.
Я молчала. Она, почувствовав, что отступать поздно, заговорила ещё тише:
— Вы из столицы. Такая… беззащитная. Простите. И такая юная. А господин… — рыжеволосая запнулась так испуганно, словно даже сейчас её господин меня к чему-то принуждал. — О нём разное говорят. И поначалу Вы были такой бледной, такой растерянной. Почти не выходили. А потом… — её взгляд снова метнулся к моим плечам, и она густо покраснела. — Мы боялись, что он обидел Вас, госпожа. Что Вы не можете сказать.
Я не знала, смеяться мне или возмущаться. Наверное, что-то всё же отразилось у меня на лице, потому что служанка тут же заторопилась:
— Но теперь всё иначе! Господин… изменился, — девушка покраснела ещё больше. — Это видят все. Он никогда раньше не приказывал прогревать галерею из-за того, что кому-то холодно. И цветы… И то, как он смотрит на Вас. Просто мы…
Я повернулась к ней вполоборота и впервые, наверное, за весь месяц увидела в этом доме не почтительный страх, а искреннюю человеческую тревогу.
Они правда думали, что я здесь пленница? Что ж, вполне логично. Когда мы только оказались здесь, это было вполне подходящим выводом. Грозный властитель севера и невысокая южанка с бледным после перехода лицом. В его плаще. От этой мысли стало странно — почти горько и в то же время почему-то тепло.
— Иногда Лиам просто ужасен, но нет, — сказала я спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле. — Он меня не обижает.
Рыженькая робко подняла глаза, а я помолчала секунду и, сама не успев испугаться собственных слов, добавила чуть теплее:
— Я люблю его.
За спиной раздался тихий звук открывшейся двери. Я вздрогнула, служанка — тоже, и по её лицу сразу стало ясно, кто потревожил нас в такой поздний час.
Сорвелл стоял на пороге спальни и смотрел только на меня. Он всё ещё был в плаще, припорошенном снежной пылью, заметно растрёпанный от ветра, но при этом взгляд горел. Золото в нём стало теплее, ярче, и почему-то я была уверена, что именно поэтому в комнате резко стало жарче.