Танцовщица для дракона

Глава 28. Суд без доверия

Северные покои пахли холодным камнем.

Лейла не сразу поняла, почему от этого запаха так трудно дышать. В комнате было чисто. Ложе застелено свежим бельём, кувшин с водой стоял у стены, на низком столе лежали лепёшки и сыр, которые принесла Рума. В углу молчал сухой фонтан. Окно узкое, высокое, с частой решёткой. За ним виднелся кусок неба без сада.

Здесь ничего не кричало о темнице.

Именно поэтому становилось хуже.

Ясмина сидела на полу возле сундука и раскладывала вещи с таким видом, будто если поставить гребень ровно, мир тоже станет ровнее.

— Здесь плохой свет, — сказала она.

Лейла стояла у окна.

— Для чтения?

— Для жизни.

Рума вернулась через час после перевода. Принесла горячий суп, хлеб, воду и маленькую миску с корицей.

— Взяла из старых покоев, — сказала она, ставя миску на стол. — Пусть север подавится.

Ясмина чуть всхлипнула и сразу отвернулась.

Рума посмотрела на неё, потом на Лейлу.

— Есть будете обе.

— Не хочу.

— Это не желание, это распоряжение желудку.

— Рума.

— Не начинай. Запертые женщины часто решают, что гордость питается воздухом. Потом падают, и лекарь ворчит на меня.

Лейла села. Взяла ложку. Суп был густой, с чечевицей и тмином. Тёплый вкус ударил по горлу, и она вдруг поняла, что с утра почти не ела.

Рума дождалась третьей ложки, потом подошла ближе.

— Завтра будет допрос.

Лейла подняла глаза.

— Уже решили?

— Халима сказала готовиться. Закрытая комната. Падишах, Рашид, Джамаль, Фарид, Самман, Халима. Тебя приведут после утренней молитвы.

Ясмина резко повернулась.

— Я?

— За дверью.

— Нет.

— Да.

— Я была в комнате! Я проверяла нишу! Я должна сказать!

Рума села рядом с ней на корточки.

— Скажешь Фариду. Он внесёт в запись.

— А если Рашид всё перевернёт?

— Он попробует. Для этого у него язык и должность.

Лейла положила ложку.

— Ясмина пойдёт за дверь. Если понадобится, Шахрияр вызовет.

Рума посмотрела на неё внимательно.

— Ты всё ещё называешь его Шахрияром.

— А как мне его назвать?

— Это тебе решать.

Лейла опустила взгляд на рукав. Под тканью метка почти не грела. После северной двери она стала тихой. Золотая линия не исчезла, но будто ушла вглубь, оставив на коже тонкий след.

Ясмина придвинулась ближе.

— Ты будешь говорить всё?

— Да.

— Всё-всё?

Лейла не ответила сразу.

Рума заметила.

— Вот это молчание завтра сожрут.

— Я не брала карту.

— Это главное.

— Для меня.

— Для них главное — что можно доказать.

Лейла посмотрела на сухой фонтан.

Перед глазами всплыл хаммам, голубая плитка, тайник, старый ход. Всплыло письмо от имени Намира и строка: «Не показывай даже падишаху». Всплыло то, о чём она не говорила никому до конца: как в первый день после письма хотела оставить его только себе, как думала о встрече с Самиром без свидетелей, как представляла, что тайник мог бы стать местом для ответа, если отец действительно зовёт.

Мысль не была поступком.

Но во дворце мысли становились верёвками, если кто-то ловко завязывал их вокруг шеи.

— Я скажу достаточно, — произнесла она.

Рума нахмурилась.

— Плохое слово.

— Знаю.

— Скажи всё.

— Если скажу всё, он услышит то, что ждёт услышать.

— А если не скажешь, он услышит дыру.

Лейла молчала.

Ясмина тихо спросила:

— Что там, в этой дыре?

Лейла повернулась к ней. У Ясмины были красные глаза, но лицо стало упрямым. Та самая девочка, которая когда-то боялась поднять голос при Сафии, теперь сидела в северных покоях и ждала правды.

— Я думала о Самире, — сказала Лейла. — О встрече. О том, как спросить об отце так, чтобы Шахрияр не перекрыл единственную нить. Я не пошла. Не писала. Не искала карту. Но думала.

Ясмина сглотнула.

— Это не преступление.

— Рашид сделает из этого намерение.

Рума кивнула мрачно.

— Сделает.

— Шахрияр услышит Азизу, — сказала Лейла.

Рума выругалась себе под нос.

— Мёртвые женщины слишком удобны живым мужчинам.

Утром Лейлу подняли до рассвета.

Халима пришла сама. С ней две служанки, которых Лейла видела раньше при старой прачечной. Халима принесла закрытое платье цвета мокрого песка, без украшений, с длинными рукавами. На стол поставила браслет из плотной золотой сетки.

— Надень.

Лейла взяла браслет. Он закрывал метку почти до локтя.

— Чтобы они не видели?

— Чтобы смотрели в глаза, а не на твою кожу.

— Рашид всё равно знает.

— Рашид знает много. Пусть доказывает.

Ясмина помогла застегнуть платье. Пальцы у неё дрожали. Когда она дошла до браслета, Лейла остановила её.

— Я сама.

Металл лёг на руку тяжело. Знак под ним чуть потеплел и снова затих.

Халима всё это время молчала. Потом сказала:

— На допросе отвечай коротко. Не спорь с Рашидом ради гордости. Не защищай Самира. Не защищай Шахрияра от собственной боли. Это его работа.

Лейла подняла глаза.

— А моя?

— Не дать им сделать тебя удобной виноватой.

Фарид ждал у двери.

— Готовы?

— Нет, — сказала Лейла.

— Хорошо. Готовые люди на допросах часто врут хуже.

Ясмина шагнула к нему.

— Я буду рядом?

— За дверью.

— Я должна сказать про нишу.

— Скажешь. Я запишу. Потом повторишь, если вызовут.

— А если не вызовут?

Фарид посмотрел на неё уже без сухой усмешки.

— Тогда я сам скажу.

Комната для закрытых разбирательств находилась между залом печатей и военной галереей. Не суд и не совет. Место для тех решений, которые дворец пока не готов произнести громко.

Когда Лейлу ввели, все уже были внутри.

Шахрияр сидел во главе стола. Тёмный халат, волосы собраны, на лице ни следа ночи, которую они разделили. Только под глазами тени, и на запястьях светилась тонкая чешуя.

Справа от него стоял Джамаль. Слева — Рашид, в сером халате, с печатью великого визиря. Самман сидел у стены с ящиком на коленях, ворчливый и бледный. Халима встала позади Лейлы. Фарид занял место у двери с табличкой для записи.

На столе лежали три предмета.

Письмо от имени Намира.

Письмо с пенсарской печатью, найденное в нише.

Кусок карты источников, закрытый тонкой тканью.

Лейла остановилась перед столом.

Шахрияр посмотрел на неё.

— Садись.