Страница 19 из 86
— Как прикажете, барыня, — ответил длинный веснушчатый.
Наполнил сразу две кружки, оглядел комнату, прикинул, кому хуже. Подошел к одному из тех, что тихо лежали под одеялом, присел на корточки.
— Тимошка, — позвал негромко. — Глотни-ка водицы. Ну.
Второй, помельче, замешкался у подноса — не привык, видно, ухаживать. Встал на колени у соседней кровати, глянул на меня через плечо, ища подтверждения. Я кивнула, не отрываясь от шприца. Он осторожно зачерпнул ложкой, поднес ко рту лежащего, как мать кормит малыша. Ложку держал чуть дрожащей рукой, но твердо. Лежащий проглотил.
Кто-то из меньших всхлипнул — кажется, оттого, что страшно было смотреть. Веснушчатый, не оборачиваясь, бросил:
— Цыц, Прошка. Ну-ка утрись и иди сюда, помогать будешь. Кружку держать сумеешь?
Прошка засопел, выбрался из-под одеяла, побрел к табурету. Веснушчатый сунул ему кружку, что-то шепнул на ухо. Прошка кивнул и пошел к третьей кровати — серьезный, как солдат на посту.
Влить шприц. Подождать. Набрать раствора. Влить еще. Краем глаза я видела, как трое мальчишек, не сговариваясь, разделили комнату на участки.
Веснушчатый взял на себя двух лежачих, помельче — одного, Прошка — еще одного. Двигались тихо, чтобы не помешать мне. Украдкой оборачивались на меня, на Луку, на Николку, проверяя.
Когда одного из мальчишек стошнило, старший молча взял ведро с тряпкой, сыпанул хлорки — видимо, повторяя за Лукой, и начал убирать.
— Хороших ты парней воспитал, Лука Семенович, — сказала я негромко.
— Не я, матушка, — вздохнул дядька. — Жизнь.
Я продолжала вливать жидкость в малыша. Шприц за шприцем. Не торопясь. Потороплюсь — спровоцирую рвоту и потеряем все, что удалось влить.
Через четверть часа ничего не изменилось, только что плечо у меня затекло окончательно. Через полчаса мне показалось — именно показалось, и я запретила себе радоваться, — что кисти у Николки уже не такие ледяные. Мраморные разводы на коже подстерлись.
Еще шприц. Пауза. Еще.
Пульс все еще частил, но стал плотнее под пальцами. Мальчик дернул щекой, когда трубка потянула кожу у носа. Потом слабо, почти не поднимая руки, попытался смахнуть повязку.
— Живой, — выдохнул Лука.
Я кивнула.
— Дайте его мне, матушка. Вы уж, поди, еле сидите. Вроде не слишком мудреное дело, воду-то вливать.
— Спасибо, Лука Семенович.
Я передала ему ребенка. Объяснила, что делать и как. Выпрямилась и чуть не взвыла: спину свело.
Солнце опускалось к крышам. Андрей просил вернуться к ужину. Ужины здесь поздние, может быть, еще успею. Надо послать записку, предупредить. А пока — подменить Глашу: если она свалится, заменить ее некем.
Но я и сама долго так не протяну. Отправить записку к Андрею, попросить прислать крепких девок и пару толковых мужиков из тех, кто переболел?
Просьбы не пишут в записках. Лучше съездить самой и поговорить.
Выдержит ли Глашка? Как скоро она свалится если не от болезни, то от усталости? А Лука?
Мои мысли прервал стук в дверь. Уверенный. И дверь отворили, не дожидаясь, пока я спрошу, кто там.
На пороге стоял невысокий господин в темно-зеленом мундире. За ним маячила Анфиса Петровна, почему-то с виноватым видом.
Господин шагнул в палату. Лука Семенович чуть развернулся — и его неширокая вроде бы спина отгородила ребенка с зондом от двери и чужих глаз.
— Что. Здесь. Происходит? — отчеканил господин в мундире.
— Я — Анна Викторовна Дубровская, жена губернатора, — сказала я. — Простите, не имею чести знать вас.
Пауза.
Анфиса Петровна сжалась так, будто надеялась стать невидимой. Не вышло.
— Инспектор Светлоярской врачебной управы, надворный советник Колычев. — Он чуть склонил голову — ровно настолько, насколько того требовала вежливость, чтобы потом не было повода придраться. — По уведомлению о поветрии в сиротском приюте, состоящем в ведении Приказа общественного призрения. Я вынужден настойчиво просить объяснений, Анна Викторовна. По какому праву вы занимаетесь лечением воспитанников и отдаете распоряжения в заведении Приказа?