Игры мажоров. Хочу играть в тебя

Ник ничего не отвечает, но когда я хочу отстраниться, не отпускает. Разворачивает лицом к стеклу кабины, сам прижимается к спине.

Запрокидываю руку назад, обнимаю его за шею.

— Я все равно очень счастлива, Никита. Ты даже не представляешь. Как хорошо, что ты придумал сыграть в свадьбу!

Он молчит, только дышит глубоко и неровно. И лишь когда поднимаемся почти на самую высоту, заговаривает, зарываясь лицом в мои волосы:

— Ты знаешь, что это самое высокое колесо обозрения в мире?

Прижимается крепче, я спиной чувствую его твердеющую эрекцию. Бабочки внизу живота трепыхаются как ненормальные, кончики пальцев немеют, колени подгибаются.

— Знаю, — шумно сглатываю, — сто шестьдесят восемь метров.

— Как насчет поцеловаться в самой высокой точке? — его негромкий голос пробирает до мурашек.

Проворачиваюсь в кольце рук на сто восемьдесят градусов. Обхватываю лицо Никиты ладонями и шепчу в самые губы.

— Горько!

Мы целуемся весь полный оборот колеса, не прерываясь даже когда в легких заканчивается кислород. И в этот момент я отчетливо понимаю, как я его люблю.

Несмотря ни на что. И мне все равно какой он, как он жил и что делал.

Я просто люблю. Больше жизни.

— Тебе точно здесь нравится? — спрашивает Никита, я уже сбилась со счета в какой раз.

— Сказала же, нравится!

Мы отмечаем нашу ненастоящую свадьбу во вполне настоящем итальянском ресторане. Здесь довольно демократичная атмосфера в отличие от роскошных заведений в отеле, где мы остановились. Я очень рада, что Никита выбрал именно этот ресторан.

Мы с ним гуляли по Лас Вегасу до шести вечера, затем лимузин доставил нас в отель, и Никита его отпустил. Я была хоть и счастливая, но вымотанная и уставшая. Ник ушел в душ, а я быстро переоделась и отнесла платье в круглосуточную прачечную при отеле.

Я могла надеть что-то другое на наш свадебный ужин, но потом передумала. Решила, что Никите так больше понравится.

Быстро освежилась в душе, пока набиралась ванная. В итоге пролежала в душистой пене не меньше часа, и только успела обтереться и набросить халат, как в дверь постучали. Это принесли мое платье, выстиранное, высушенное и поглаженное.

Ник хотел вызвать такси, чтобы доехать до ресторана, но я предложила идти пешком, чтобы заодно прогуляться. Ресторан расположен недалеко от нашего отеля, а Лас Вегас завораживает настолько, что им хочется любоваться бесконечно.

Мы выбрали самый дальний столик. Я так проголодалась, что готова заказать все блюда из меню.

Сделали заказ, и пока блюда готовятся, нам принесли вино и сырную тарелку. Никита поднимает бокал.

— Поздравляю! — салютует в воздухе. Я зеркалю движение и делаю глоток.

Вино насыщенное, терпкое, просто восхитительное. Официант зажигает на подсвечнике свечу, я беру бокал и откидываюсь на спинку стула. С любопытством осматриваюсь по сторонам.

Зал заполнен наполовину, в нем царит приятный полумрак, и меня внезапно настигает пронзительное ощущение дежавю.

Это все уже было. Мы вот так же сидели с Никитой в недавно открывшемся итальянском ресторанчике. Сразу после того, как я ввязалась в Игру, а Ник подрался с Максом Каменским. Он ждал меня во дворе дома, куда я ходила к репетитору по математике. Меня долго не было, и он уснул на скамейке, уронив голову на руки.

Именно тогда, в тот день я поняла, как сильно он мне дорог. Что я не просто влюблена, а люблю до одурения. И он тоже меня любил, я знала, видела. Это читалось в каждом взгляде, чувствовалось в каждом прикосновении. Я сама словно проваливалась куда-то, когда он меня целовал.

И следом накатывает чувство невыносимого, жгучего стыда перед теми, прошлыми Машей и Никитой за то, что мы сделали с их любовью. Как пренебрежительно отнеслись к их чувствам. Не сберегли. Растратили. Прохлопали...

И теперь празднуем нашу ролевую свадьбу.

— Помнишь, как мы сидели в похожем ресторане? — заговаривает Никита, и я вздрагиваю. Он что, мысли читает? Но быстро возвращаю самообладание и киваю.

— Помню. Я собиралась за тобой шпионить, и меня очень мучила совесть.

— Нет, ты не то вспоминаешь, Маш. Я тогда предложил тебе сбежать. А ты убеждала меня, что у нас ничего не получится. И знаешь, о чем я думаю? — игнорирует Никита мою попытку свести все к шутке. — Если бы сейчас можно было вернуться и переиграть, я бы тебя уговорил. Любой ценой. Мы бы уехали подальше от них всех.

«От них» это значит от родителей.

— И как бы мы жили? — мне не нравится этот разговор. Хотя бы тем, что от него оголяются старые, затянувшиеся как я думала раны.

— Хорошо бы жили, — он поднимает на меня глаза, и мне становится неуютно под его волчьим взглядом. — Ты бы доучивалась, я бы работал.

— Кем, Ник? Тебе тоже надо было доучиться.

— Как-то бы сложилось. Зато всего этого пиздеца не было, — он неопределенно взмахивает рукой, как бы очерчивая размеры всего того, что на нас свалилось.

— Не думаю, что это хорошая идея, Ник, тогда мы были детьми. Нам было по семнадцать лет, — пробую перевести тему, но безрезультатно.

— С шестнадцати лет можно жениться, если через суд получить право на брак. В исключительных случаях, — он говорит слишком уверенно, как будто изучал законодательство.

— И в каких же?

— Фактическое создание семьи, например.

— Наши родители ни за что бы не согласились.

— Их согласие не требовалось.

— Откуда ты знаешь?

— Интересовался. Ничего бы они не сделали, мы бы без них обошлись.

Он замолкает, залпом выпивает вино, отставляет бокал. Вот теперь он снова взвинчен, а был таким расслабленным, таким похожим на того, прошлого Никиту...

Протягиваю руку, кладу на его ладонь.

— Мне тоже очень жаль, Ник, — он вскидывает голову, расширяет глаза и непроизвольно дергает рукой, но я усиливаю давление и продолжаю говорить, — жаль нас с тобой, какими мы были. Я тоже много думала, как могло быть по-другому. Если бы я не молчала, если бы рассказала тебе сразу о нас правду. Но нельзя все время жить прошлым. Это неправильно. Мы теперь другие, нам больше не семнадцать, и если все время оглядываться назад, не будет ни настоящего, ни будущего.

Он переворачивает руку ладонью вверх, ловит мои пальцы и зажимает в руке. Пристально всматривается в лицо.

— Ты все правильно говоришь, Маша, — говорит медленно, — но когда ни в настоящем, ни в будущем ничего нет, остается только смотреть в прошлое.

Мне не нравится то, что он говорит. Это звучит слишком безысходно. Как тупик. И кривая полуулыбка не нравится. Хочется стереть ее с изогнутых губ.

— Нет, Никита, — накрываю его руку сверху ладонью, — так не бывает. У всех есть будущее. Значит ты сам повернулся к нему спиной, поэтому и стоишь лицом к прошлому.

Мы долго смотрим друг другу в глаза, наш зрительный контакт разрывает официант, который приносит Никите телятину с пармезаном, а мне крабовые пирожные. Ник проводит рукой по лбу, будто смахивает навязчивые мысли, улыбается и становится таким, как был сегодня целый день, пока мы гуляли. До боли похожим на себя самого.

— Хватит загоняться, Маша, ты права. Поезд ушел, нехуй бегать по перрону, — и поднимает бокал.

Я берусь за ножку своего бокала, но внутри ворочается что-то непонятное, необъяснимое. Тревожное.

И пусть вокруг все та же приятная атмосфера уютного полумрака, горло на миг перекрывает ком. Усилием воли прогоняю невесть откуда взявшееся наваждение, сглатываю комок и поднимаю бокал.