Игры мажоров. Хочу играть в тебя

Это мама. Я не могу не взять, мы созваниваемся почти каждый вечер. Если я не отвечу, она позвонит Оливке, а этого я не могу допустить.

Ползу по стене вверх, включаю свет. Телефон лежит на кровати. Отвечаю на звонок и едва сдерживаю слезы, когда слышу родной голос.

— Доченька, ты почему так долго не отвечаешь? Я уже начала волноваться.

— Все хорошо, мамочка, — стараюсь не шмыгнуть носом, — я просто уснула.

— Ты устаешь, не высыпаешься, — заводит мама старую пластинку. — Девочка моя, прошу тебя, забери документы или возьми академотпуск. Летом Андрей рассчитается по кредиту, и мы сможем оплатить обучение. Будешь учиться как все студенты.

— Мама, я и так учусь как все студенты, — закрываю микрофон и все-таки шмыгаю носом. — Все хорошо, не переживай.

— Включи камеру, Машенька, — просит мама, и я лихорадочно приглаживаю волосы. Вытираю глаза и заготавливаю улыбку.

Включаю. Вижу на экране маму и Андрея. Они сидят на кухне за празднично накрытым столом. В груди шевелится нехорошее предчувствие, но я стараюсь его прогнать.

— Привет, Машуня, — машет мне Андрей и хмурит брови. — Ты точно в порядке? Не заболела?

— Нет, — усердно мотаю головой, — вы просто меня разбудили.

— У Сергея все хорошо, — сообщает он. — Через две недели еще одна операция, потом его выведут из медикаментозного сна. И мы с тобой сразу к нему полетим.

Кусаю губы, чтобы не разреветься, и киваю. Это хорошая новость, и я рада. Правда.

— А где Максик? — увожу разговор от себя и своего внешнего вида.

— Спит, — кивает мама в сторону детской, — а мы с Андреем празднуем.

— Что? — предчувствие уже не просто шевелится, оно завывает сиреной. — Что сегодня за праздник?

— Моему сыну сегодня исполнилось двадцать лет, — хрипло отвечает Андрей, и я вижу как на его руке вздуваются вены. Он с силой сжимает высокий бокал, и только толщина стекла не дает бокалу треснуть в руке старшего Топольского. — И мне пиз... звездец как больно, что я не могу быть с ним рядом, Машунь.

Ноги подгибаются, и я с размаху сажусь на пол. Кожа на щеках пылает так, что я даже слышу запах паленого мяса.

Господи, какая же я... Почему у слова подонок нет женского рода?

Хочется выть от боли, которая затаилась в глубине потемневших до синевы глаз, пугающе похожих на глаза Никиты.

Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать горечь, которая сквозит в каждом слове его отца.

Ну почему я повела себя как сука?

Как я могла забыть?

У него сегодня день рождения, и он хотел отметить его вместе со мной. А я...

Из динамика доносится детский плач, мама исчезает с экрана, а Андрей наклоняется к самой камере.

— Маш, я сегодня случайно узнал, что Никита перевелся в твой университет. Ты его видела? — спрашивает он с надеждой, и у меня не хватает духу соврать.

— Да, — шепчу еле слышно.

— Между вами все по-прежнему?

Вместо ответа молча киваю.

— Маш, я могу тебя попросить? — Андрей растирает руками лицо. — Если вдруг он с тобой заговорит, ты скажи ему... Скажи, что я все равно его люблю. Что он мой единственный старший сын, мой первый. И что бы ни случилось, он всегда может на меня рассчитывать. Всегда.

Губы дрожат, слезы безудержно текут по щекам, но я уже не прячусь, потому что глаза Андрея тоже красноречиво блестят.

— Хорошо, — киваю, и на экран летят соленые капли, — я обязательно ему скажу.

— Спасибо тебе, детка, — ровно начинает Андрей и съезжает на хриплый шепот, — ты не представляешь, как я по нему скучаю. Как мне его не хватает. Просто не представляешь. Мы с твоей мамой любим нашу мелочь, но вас он нам не заменит, понимаешь? Ни тебя, ни его.

— Я знаю, Андрей, — шепчу, сглатывая застрявший в горле ком, — и Никита знает.

— Думаешь? — у Топольского на шее дергается кадык. Он тоже сглатывает.

Хочется сказать, что уверена, но обмануть Андрея не хватает духу.

— Да, я так думаю, — все, что могу сказать. Всхлипываю, вытираю глаза и слышу, как за спиной тихо закрывается дверь.

глава 28

Маша

Торопливо прощаюсь, вскакиваю и выбегаю из комнаты. Внизу хлопает входная дверь, и я беспомощно опираюсь о стенку.

Он все слышал? Или как только увидел, что я говорю с его отцом, сразу ушел?

Иду в гостиную, там все та же картина разгрома. Где у Никиты уборочный инвентарь, я не знаю, он нам с Оливкой так и не показал. Соберу пока, что можно.

Сажусь на корточки, чтобы выбрать осколки покрупнее, как вдруг слышу грозный окрик:

— Не трогай!

Поднимаю голову. На пороге стоит Никита, спрятав руки в карманах, и смотрит на меня хмурым взглядом.

— Я сейчас все уберу, Ник, — бормочу примирительно, — ты только скажи, где у тебя пылесос, влажные салфетки и совок...

— Не лезь, — обрывает Никита, — завтра клининг придет, уберет.

— Зачем ждать клининг, — пробую спорить, — если я сама могу?

— Я сказал, не лезь, — в его голосе прорываются нотки раздражения, и я покорно встаю.

— Я думала, ты ушел, — кладу обратно осколки и теперь не знаю, куда деть руки. — Там дверь входная хлопнула...

— Это был курьер супермаркета, привез продукты. Я заказал доставку.

— Никит, — собираюсь с духом и смотрю ему в глаза, — прости, я повела себя ужасно. Я совсем забыла, что у тебя день рождения. Мне так жаль, правда! Я хотела...

— Забей, — Ник машет рукой как будто успокаивающе, но я же вижу, что этот жест слишком наигранный. — Ничего такого. Я на твой тоже забил.

Отвожу глаза. Это правда. На мой день рождения дрон Демона принес мои любимые конфеты. А Никита наверное и не вспомнил...

— Тебе отец звонил, просил передать, что... — начинаю тихо, но Никита снова меня обрывает.

— И сюда тоже не лезь, поняла? Это не твое дело, мои отношения с отцом.

— Нет, это мое дело, Топольский, — вскидываю подбородок. Меня несет, но я правда не могу не лезть. Перед глазами стоит потерянное лицо Андрея, а в ушах звучит «Мне так его не хватает...» — И я не собираюсь молчать. Он твой отец, и он тебя любит. Всегда любил. Не его вина, что он полюбил мою маму, а она полюбила его. Они счастливы вместе, а ты чертов эгоист, если не можешь им этого простить. А еще у нас с тобой теперь есть брат, нравится тебе это или нет. Он родной и тебе, и мне. Чудесный малыш, вылитый ты в детстве. Вот смотри, — достаю телефон, нахожу снимок, где мама рядом положила фото Максика и маленького Никиты. Они реально как две капли воды.

Никита бросает беглый равнодушный взгляд на экран и снова впивается в меня глазами.

— И что? Я за них рад. А теперь повторяю: мои отношения с отцом это моя территория. Не стоит переходить границу, тебя они не касаются, — и совсем без перехода: — Я ухожу. Не вздумай сунуться на улицу. Я никого не жду, поэтому никому не открывай. Буду поздно. И разбери продукты, которые привез курьер, твоя подруга сказала, что вы обычно покупаете.

Он действительно разворачивается и уходит. Дверь закрывается, проворачиваются сразу несколько замков. Топольский меня надежно запер, но это мне кажется совершенно лишним. Разве мне есть куда идти?

Окидываю взглядом разгром посреди гостиной. Поднимаю упаковку с месивом вместо торта внутри и иду на кухню. На столешнице стоит увесистый пакет набитый продуктами.

Немного цепляет то, что Топольский не спросил у меня, что нужно купить, а спросил у Оливки. Но я не позволяю себе загнаться на эту тему. Я сказала правду, я не с ним, а у него. В каком качестве, сама не понимаю. Так какая разница, с кем советовался Никита?