Страница 81 из 86
Глава 34. Последняя сделка
Судебный процесс продолжался почти три месяца.
За это время сторона защиты представила две экспертизы, утверждавшие, что записи можно было смонтировать. Обвинение — три, подтверждавшие подлинность.
Пытались доказать, что Кирилл действовал самостоятельно.
Но в телефонах из ячейки обнаружились голосовые сообщения Романа:
«Маршрут должен выглядеть как решение службы сопровождения».
«Мать не трогать. Если будет сопротивляться — нейтрализовать без следов».
Это слово — «нейтрализовать» — Роман объяснял как необходимость «успокоить пожилую женщину».
Мама слушала в зале и шепнула:
— Очень заботливо.
Её показания были короткими.
Она опознала Кирилла.
Рассказала о препарате и нападении.
На вопрос адвоката, испытывает ли ненависть к бывшему зятю, ответила:
— Я мать. У меня нет времени на ненависть. Мне нужно помогать дочери растить детей, которых ваш подзащитный напугал на несколько лет вперёд.
Последним доказательством обвинения стала переписка о подлоге против Артёма.
Записку Павел уничтожил, но в резервной копии телефона сохранился черновик Романа:
«Через Лаврова можно разрушить её доверие к следствию. Оружие или следы денег. Нужен вариант без прямой связи».
Павел подтвердил, что получил инструкции.
Его голос дрожал.
— Почему раньше не сообщили? — спросил прокурор.
— Боялся.
— Чего?
Павел посмотрел на Романа.
— Что он сделает со мной то же, что со всеми, кто перестал быть полезен.
Роман улыбнулся.
Не весело.
Презрительно.
Павел увидел и опустил глаза.
На следующий день защита попросила перерыв для обсуждения особого порядка и возможного признания части обвинений.
Роман был готов признать незаконную слежку и превышение полномочий при организации охраны.
Но не похищение.
Не нападение.
Не принуждение.
Он хотел уменьшить срок и сохранить образ отца, который «ошибся в способе защиты».
Прокуратура отказалась.
После заседания ко мне подошёл новый адвокат Романа. Павел больше не мог его представлять.
— Роман Сергеевич хочет сделать детям имущественное дарение.
— Обращайтесь к Тамаре Леонидовне.
— Речь о значительных активах.
— Всё через адвоката.
— Он просит одну последнюю встречу.
— Нет.
— Это касается будущего детей.
— Его предыдущая забота о будущем закончилась домом с пистолетом.
Адвокат понизил голос:
— Он готов передать им контрольный пакет компании в доверительное управление.
Я остановилась.
Сумма могла обеспечить детям всю жизнь.
Лучшие школы.
Лечение.
Любые возможности.
— В обмен на что?
— Не обмен. Отцовский долг.
— Тогда пусть оформляет без встречи.
— Ему важно услышать от вас, что дети однажды смогут его увидеть.
Вот цена.
Не изменение показаний.
Надежда.
Роман хотел купить право оставаться внутри их будущего.
— Это решат дети и психологи, — сказала я.
— Он хочет гарантию.
— Люди не продаются вместе с акциями.
— Речь о родительской связи.
— Которую он использует как условие сделки.
Адвокат вздохнул.
— Вы понимаете, от каких денег отказываетесь?
Раньше этот вопрос заставил бы меня сомневаться.
Я думала бы о школе, квартире, безопасности.
Но деньги Романа никогда не приходили одни.
За ними всегда следовало право решать.
— Я не отказываюсь от законных интересов детей, — ответила я. — Алименты, доли, компенсации — через суд и опеку. Но обещание их чувств я не подпишу.
— Вы лишаете их будущего из гордости.
Знакомая фраза.
Я улыбнулась.
— Передайте Роману, что старые формулировки больше не работают.
Адвокат ушёл.
Через час позвонила Тамара Леонидовна.
— Он действительно подал документы на передачу части активов детям.
— Без условий?
— Формально да.
— Тогда зачем встреча?
— Хотел, чтобы вы подумали, будто подарок зависит от вашего согласия.
— Может отозвать?
— Часть процедур уже необратима после регистрации. Видимо, готовил заранее как способ давления.
— Значит, дети получат доли?
— Да. Под управлением независимого доверительного управляющего, которого утвердит орган опеки.
Я села.
— Почему он всё-таки сделал?
— Потому что уверен: однажды дети увидят в этом доказательство любви.
— А это не доказательство?
Тамара Леонидовна помолчала.
— Это деньги.
— Он мог не отдавать.
— Мог.
— Значит, всё же думает о них.
— Возможно.
Я не рассердилась на слово.
Люди могли одновременно любить и причинять вред.
Деньги могли быть и заботой, и последним крючком.
Необязательно было выбирать одну простую версию.
— Я не стану отказываться за них, — сказала я.
— И не должны.
— Но и обещать встречу не стану.
— Правильно.
В тот вечер я рассказала Артёму.
Мы сидели на кухне новой квартиры. Дети спали. На стенах ещё не висели картины.
— Они будут очень богатыми, — сказала я.
— Вероятно.
— А мы — платить ипотеку за стол.
— Хороший стол.
— Он шатается.
— Это дизайнерское решение.
Я улыбнулась.
— Тебя не пугает, что деньги Романа останутся в нашей жизни?
— Пугает.
— Почему?
— Потому что однажды Миша скажет: «Это компания моего отца, а ты кто?»
— И что ответишь?
Артём подумал.
— Человек, который учил тебя пользоваться отвёрткой и не совать её в розетку.
— Весомо.
— Я не соревнуюсь с его наследством.
— А с ним?
— Иногда.
Он честно признался.
— Когда Соня говорит, что папа умел плавать быстрее. Когда Миша вспоминает его машину. Когда они ждут писем.
— Ты ревнуешь?
— Да.
— К человеку в изоляторе?
— К месту, которое никогда не станет моим.
Я взяла его за руку.
— Оно и не должно.
— Знаю.
— У тебя будет своё.
— Уже есть?
Я посмотрела на стену, где висел рисунок Сони.
Четыре фигуры возле дома.
Пятая — далеко, за решёткой, но соединённая с детьми двумя тонкими линиями.
— Да, — сказала я. — Только не пытайся стереть остальные.
— Не буду.
— Даже если больно?