Этот клинок наш

9 Возрождение и переображение

Двадцать восьмой день Месяца Морозов, через шесть дней после отъезда Сарай

Не было лучшего кладбища, чем море снега.

Между холодом и оттепелью тело теряло слишком много своей целостности, чтобы легко определить причину смерти. Лёд сохранял, даже когда проникал внутрь. Истина ускользнёт вместе с талой водой весной.

Однако даже зима не могла скрыть эту смерть.

Кадра осматривал замерзший труп снаружи притона «белого сна», маскирующегося под обычный жилой дом. Покрасневшие глаза мужчины были одной подсказкой. Отсутствие внешних повреждений говорило об остальном. Передозировка «белого сна». Мужчина был слишком глубоко погружён в объятия забвения, чтобы осознать приход Смерти. Его город не мог сказать того же.

Потребовалось шесть дней, чтобы обнаружить притон, который посещали Лукана и Юния — фигуранты теперь печально известного дела о чуме в Эдессе. За это время пало восемьсот эдессцев. Троеста умерли. Пятьсот находились в состоянии, которое Орден называл «поражёнными безумием»: они кричали о возмездии, глазах и смеющемся небе к отчаянию целителей. У всех можно было проследить слабую связь с употреблением «белого сна».

Повсеместное использование этого наркотика не стало для него сюрпризом. Его создали от боли, а в Ур Динье этого товара всегда было в избытке. Решение Тетрархии запретить его вскоре после появления на улицах одиннадцать лет назад лишь подогрело любопытство, а затем и популярность, создав сеть дилеров и посредников, переправляющих его по всей стране. Это было неизбежно.

Употребление наркотиков было не симптомом общественных пороков, а их следствием, и он, как никто другой, не имел права осуждать это. Однако этот наркотик и этот жук в его городе в такой опасный момент — это было на четыре совпадения больше, чем допустимо.

Кадра не верил в совпадения так же, как не верил в знамения.

Ночь скрывала небольшую армию вигилов, размещённых вокруг дома. Свежий слой снега маскировал нервную походку Гая.

— Предположительно, он принадлежит мелкому дворянину, но в Зале Записей он числится давно умершим, — он передал Кадре документы на право собственности. — Если распространение жучиной чумы началось здесь, то преступник хорошо замел следы.

— Ничто не остаётся скрытым долго в Эдессе, — Кадра рассматривал двойные двери входа. — Наш приоритет — механизм распространения.

Если те, кто внутри, — лишь наркоманы, то связь наркотика с жучиной чумой случайна. Однако, если то, что он найдёт внутри, будет напоминать бесчисленные багровые сцены, охватившие Эдессу, значит, смерть и безумие распространялись через «белый сон». След, который неизменно вёл в Комис.

Напряжение свело челюсти. Это не могли быть они. Прошлое было для него закрытой книгой во многих отношениях, но он присматривал за Комисом и происходящим там. Сменявшие друг друга Преторы настаивали, что за одиннадцать лет не было никаких признаков их присутствия. И всё же беспокойство свернулось кольцом рядом с агонией, пульсирующей вдоль позвоночника. Прошлое было слишком близко этой ночью.

Гай сделал пометку в акте о присутствии трупа.

— Есть ли какие-то другие основания, которые я должен записать для нашего взлома, Верховный Маг?

Кадра указал на дорожную соль, поблёскивающую на снегу. По меньшей мере мешок был высыпан от колонн, обрамляющих двери, до самой дороги.

Гай фыркнул:

— Подумать только, они не осознают, что это их выдаёт.

— Маловероятно, — длительное употребление «белого сна» притупляло не только зрение. Потеря обоняния наступала через год. Ограниченная моторика подкрадывалась через несколько лет. Владелец притона мог залить проклятые дороги солью, и его ослепшие клиенты всё равно ничего бы не поняли, когда их ноги продолжали стоять на земле, пока они шатаясь выходили наружу.

— Подумать только, этот наркотик пережил Клан Кадер, — Гай свернул документ. — Они, должно быть, кричат в своих могилах об упущенной прибыли.

Кадра рассудил, что в каком бы из Десяти Адов ни находился Клевсин, там его наверняка мучили на дыбе пострашнее этой.

Его вигилы окружили дом, доложив об отсутствии охраны и заколотой задней двери. Значит, за главными дверями должен быть часовой. И выход для дилеров. Осматривая заснеженную листву позади дома, он заметил пустые участки, указывающие на подземный ход. Они не стали высаживать кустарник заново после того, как засыпали землю над туннелем.

— Направляйтесь к выходу из туннеля, — приказал он вигилам. — Я пойду внутрь.

— Мне сопровождать вас? — Гай выглядел смущённым под пристальным взглядом Кадры. — Это опасные времена. Чума забирает всё больше людей каждый день, а Орден говорит, что вы с Сарай принесли сюда Разрушение. Напуганная толпа способна на пугающие вещи, и вы станете виноваты, если защитите себя. — Невысказанным, но очевидным в его взгляде было событие Раскола. Вы уже однажды умерли, говорили его глаза.

— Я умер специально, Гай. Повторение этого номера не входит в мои планы.

Мужчина выглядел неуверенно, но прочистил горло.

— Конечно. Мы немедленно возьмём дилеров под стражу.

Кадра горько вздохнул, уходя. Десять адов, как низко я пал. Год назад никто бы не посмел бояться за его безопасность. Эта забота не раздражала — он был всего лишь человеком. Но его врагам нужно было напомнить, что он носит это звание лишь условно. Иначе Сарай всегда будет в опасности.

Он осмотрел притон на предмет рун Стража, которые активировали бы ловушки, если бы чужак попытался войти. Не найдя ни одной, он поднял руку, и разряд молнии раскинул свои ветви над входными дверями.

Дым спиралями устремился вверх — к блаженному неведению потребителей внутри, но не к их вечно бдительным поставщикам. Через несколько минут по улице разнеслись крики удивления, возвещающие о схватке между его вигилами и наркоторговцами, выходящими из туннеля. Его люди постараются захватить всех, но некоторые растворятся в хаосе, чтобы вскоре вновь возникнуть в каком-нибудь пропитанном вином кабаке, предлагая свой товар местным завсегдатаям. Возрождение и переображение — истинное ремесло любого дилера.

Он был тому доказательством.

В нескольких дюймах от пожара, который он устроил из дверей, он почти слышал голос Сарай. Нахмурившись, она бы вглядывалась в его глаза, всегда смущённая его неподвижностью перед входом в очередной притон.