Игра с огнём: Тень его сердца

39. Клятва на коленях

— Да, — прошептал он, и его губы накрыли мои.

Этот поцелуй был не похож ни на один предыдущий. Властный, но без привычной жесткости — отчаянный, почти молящий о прощении. В нем была вся та боль и тоска, что он только что вывернул наизнанку. Он был глубоким, медленным, бесконечно нежным, и от этого где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа, что-то таяло, превращаясь в горячий, готовый излиться поток.

Его руки, все еще дрожащие от накала эмоций, скользнули и он стянул с меня трусы. Воздух коснулся кожи, и я вздрогнула, но не от холода — от ожидания.

— Ты нужна мне. Вся, — его голос прозвучал низко, хрипло, как последнее признание на исповеди. Это не было требованием. Это был факт. Приговор, который он вынес сам себе.

Послышался шелест ткани, звук молнии. Он сам разделся полностью, быстро, почти срывая с себя одежду, словно она жгла его кожу. В кромешной тьме, которую он сам и создал, я не видела его лица. Только слышала его прерывистое дыхание, чувствовала жар, исходивший от его голого тела, и смутно угадывала мощный, напряженный силуэт над собой.

Он лег сверху, приняв вес на локти, но его бедрами я была прижата к матрасу плотно, окончательно, без возможности отступить. Он еще не входил, будто давая нам обоим последнюю секунду на то, чтобы отпрянуть от этого края. Его пальцы, грубые и знакомые, скользнули между моих ног, проверив, погладив.

И он зарычал. Низко, глубоко, почти по-звериному. От той влажности, что его встретила. От готовности моего тела, которое, вопреки всему сказанному, вопреки обиде и боли, откликалось на него с первобытной, неумолимой силой.

Затем я почувствовала его — твердую, горячую головку уперлась в самый вход, в самую суть меня. Он замер на мгновение, и в этой тишине, в этой темноте, было слышно, как бьются наши сердца — бешено, в унисон, сметая все преграды.

И он начал входить. Медленно. Невыносимо медленно, растягивая этот миг до предела. Каждый сантиметр его продвижения был и мукой, и блаженством. Я чувствовала, как он заполняет меня, как моё тело, упругое и сопротивляющееся, вынуждено уступать, принимать его, открываться. Я вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу. Это было больно и сладко одновременно, смесь физического усилия и эмоционального прорыва.

Он вошел полностью, и мы оба замерли, тяжело дыша. Он был во мне до конца, и я чувствовала каждую его пульсацию. В этой абсолютной темноте не было Дона Скалли и обиженной жены. Были только он и я. Двое сломленных, отчаявшихся людей, которые нашли друг в друге единственное спасение от собственных демонов. И в этом молчаливом единении, в этой полной, тотальной близости, все слова, все упреки наконец-то потеряли всякий смысл.

И тогда его толчки начались. Он обхватил одно моё бедро и прижал к себе. Его лицо уткнулась мне в шею и он стал двигаться почти выходя и входя полностью. Мои стоны вырвались из губы, он стал чуть быстрее.

И тогда его толчки начались. Не с резкой яростью, а с глубокой, почти ритуальной неотвратимостью, как будто это было единственно верное движение в мире, его изначальный ритм. Он обхватил одно мое бедро своей сильной ладонью, слегка приподнял и прижал к себе, открывая меня еще больше, погружаясь еще глубже.

Его лицо уткнулось в мою шею, и я почувствовала жар его кожи, влажность дыхания на своем плече. Он дышал мне в ухо — низко, прерывисто, и каждый его выдох был словно обжигающий пар.

Он стал двигаться, почти выходя полностью, заставляя меня чувствовать ледяную пустоту утраты, чтобы в следующее мгновение войти снова — медленно, властно, заполняя собой все до последней клеточки. Это было мучительное, сладостное испытание. Каждое движение было выверенным, осознанным, лишенным суеты, но полным такой сконцентрированной силы, что у меня перехватывало дух.

Мои первые стоны вырвались непроизвольно, тихие, сдавленные, но он услышал их — они растворились в его дыхании. И в ответ его ритм изменился, стал чуть быстрее, чуть настойчивее, но не потерял своей глубины. Каждое поступательное движение его бедер было точным попаданием в самую суть, рождая внутри меня вихрь ощущений, который кружился, нарастал, сметая остатки мыслей.

Я вцепилась пальцами ему в спину, чувствуя под ладонями игру мышц, напряжение всего его тела, отдававшееся ответной дрожью во мне. В полной темноте обострялись все другие чувства: звук нашего сливающегося дыхания, хлопки влажной кожи, его сдавленный стон где-то у моего уха, густой запах его кожи, смешавшийся с моим. Мы были абсолютно одни в этом черном как смоль коконе, и единственным, что имело значение, был этот нарастающий, неумолимый ритм, что вел нас куда-то к обрыву.

— Ты что-то ещё со мной сделала, — прошептал он со стоном, продолжая двигаться с той же неумолимой, глубокой силой.

Его слова, обжигающие и разбитые, прозвучали прямо у моей кожи. Я выгнулась под ним, и он чуть приподнялся на руках, но не прекратил движения, лишь вошел еще глубже. Моя рука лежала на его шее, чувствуя бешеную пульсацию крови под пальцами, а вторая впилась в мускулы его плеча.

И тогда я нашла в себе силы прошептать прямо в его раскрытые губы:

— Может, понятию «любовь»... и тебе так больно... потому что ты чувствуешь это... но пытаешься скрыть, убежав от меня.

Он резко замер, весь напрягшись. Его дыхание стало резким и свистящим. В темноте я почувствовала, как сжались его челюсти.

— Нет. — Его голос прозвучал тихо, сдавленно, но с ледяной, обреченной ясностью. Он оторвал лицо от моей шеи, и я почувствовала на себе его взгляд, невидимый, но жгущий. — Я не умею любить, Льдинка.

Он произнес это не как оправдание, а как приговор. Самому себе. Мне. Всему, что было между нами.

— То, что я чувствую к тебе... — он с силой, почти с болью, вошел в меня снова, подчеркивая свою мысль, — Это не любовь. Это... одержимость. Это болезнь. Это сводит с ума. Любовь... — он горько фыркнул, и его горячее дыхание обожгло мои губы, — Любовь не должна причинять такую боль. Не должна заставлять сбегать, чтобы не уничтожить. Я не знаю, как это — любить. Я умею только... быть твоим. До конца. Даже если это разрушает нас обоих.

И с этими словами, словно пытаясь стереть саму возможность любви, он возобновил движения с новой, отчаянной яростью, превратив нашу близость не в соединение, а в битву против самого себя, против той правды, что жила в нем и причиняла ту самую невыносимую боль.