Пасечник 3

Глава 24

Какое-то время вокруг были только тьма и тишина. Потом тишину сменил голос. Негромкий, усталый, он рассказывал историю, больше похожую на детскую сказку. Или на одну из тех книжек, что Иван читал долгими вечерами, слушая завывания ветра за окном.

— Давным давно, миллионы лет назад, — вещал голос, — существовал один только Хаос. Лишенный формы, бесконечно изменчивый и многогранный. Материя в Хаосе может существовать лишь мгновение, после чего разрушается, чтобы в следующий миг принять новую форму и вновь исчезнуть, продолжая бесконечный цикл. Сам по себе Хаос лишен разума, но в нем, в этом вечно кипящем котле материи и энергии, время от времени появляются разумные Сущности. Осознав себя, эти Сущности порой пытаются творить, создавать некие стабильные формы из бесконечного океана Хаоса. И тогда возникает противостояние: Хаос непрерывно стремится вернуть своё, разрушить упорядоченные фрагменты и не успокаивается, покуда его усилия не увенчаются успехом. Разумеется, сущности пытаются защитить свои творения, и время от времени это им удаётся. Но Хаос вечен, и столь же вечна борьба с ним. Тот, кто решил противостоять ему, должен понимать это. Борьба Хаоса и Порядка придаёт смысл существованию того и другого, поскольку развитие возможно лишь в движении, а борьба — это и есть движение.

От философской зауми разболелась голова. От этой боли Терентьев и проснулся — или, вернее сказать, очнулся. Очнулся и сразу всё вспомнил. Всё, каждую секунду, каждое движение. Вспомнил подземный зал, армию Тварей, портал, чудовищного монстра. Вспомнил, как бежал, как стрелял, как в самом конце, когда спасение казалось совсем рядом, обрушился свод пещеры.

Он попытался пошевелиться. Ноги были крепко зажаты, а руки, кажется, даже могли немного двигаться. По крайней мере, одна рука, правая. Воздух оказался на удивление свежим: видимо, где-то сохранилась ведущая наружу щелочка, и это было здорово. Но вот грудь придавливала здоровенная каменюка, не давая нормально вдохнуть. Ещё один булыжник больно упирался в бок, но повернуться егерь не мог. Приходилось терпеть.

Голова по-прежнему болела. Собственно, как и всё тело. Неудивительно: когда валится потолок, ещё и не такое бывает. Наверняка какой-нибудь камешек да прилетел по темечку. Удивительным, скорее, можно посчитать сам факт того, что он жив. И, судя по всему, более-менее цел. Зато Аномалии почти не ощущалось, и это можно считать достижением.

Стоило только подумать о том, что неплохо бы подсветить эту пещерку, как зажегся небольшой светляк. Тусклый, чтобы не слепить привыкшие к темноте глаза. Кэп расстарался. Иван поглядел состояние своих ресурсов: источники, что один, что другой, были полнёхоньки. Видать, он долго валялся без сознания. А ведь что Огонь, что Кэп изрядно издержались. Особенно Кэп: тот почти в ноль все запасы потратил.

Обзор оказался невелик. Везде, куда ни глянь — камень. Большие валуны, булыжники поменьше, россыпи щебня. С левой стороны уцелела мощная дубовая крепь, удержала на себе поперечную балку, а балка, в свою очередь, не дала обрушиться части свода. Она, конечно, сломилась посередине, но обломок, повернувшись вертикально, сам стал дополнительной опорой. Ещё одна здоровенная каменная глыба упала справа, удержав на себе часть валящихся сверху камней. Меж крепью и глыбой образовался крошечный кусочек свободного пространства, в который и попал егерь.

Лежащий на груди булыжник не позволял себя оглядеть, оставалось лишь ощупывать. Правая рука, относительно свободная, принялась изучать доступное пространство. Камни, щебень, песок, пояс, фляжка на поясе. И сразу же, как по команде, организм потребовал воды. Вдруг обнаружилось, что горло пересохло до состояния пустыни. В рот и нос набились пыль и песок, а даже сплюнуть возможности не имелось. И, казалось бы, вот она, фляжка. Достать её, может, и получилось бы, а открутить пробку и донести до рта — нет. Чтобы напиться, сперва надо как-то откопаться. Хоть немного.

Терентьев стал прикидывать, как хоть слегка освободиться. Вспомнил рассказы об амулетах для нарезки каменных блоков. Только сами блоки ему сейчас были ни к чему. Надо скоблиться потихоньку, по чуть-чуть, чтобы не вызвать нового обвала. Опять же, отхватишь от каменюки кусище, на тебя он и упадет.

Потихоньку, полегоньку, Иван принялся отгребать в сторону мелкие камушки, мешающие пошевелиться. И сразу же зашелестела струйка песка. Наваленные на живот и ноги мелкие камни стали мало-помалу исчезать. Видимо, где-то внизу оставались полости, куда они и проваливались. Освободилась правая нога до самого колена. Егерь шевельнул бедром, и остатки каменной мелочи потекли вниз.

Егерь начал освобождать вторую ногу, и буквально вторым по счёту движением нащупал свой лом. Он был в целости и сохранности. Ещё бы: что можно сделать с цельным прутом бирюзовой стали! Нет, что-то, наверное, можно, но не в этом случае.

Иван пошевелил правой ногой. Сильней зашумели осыпающиеся вниз камни. Он попытался потянуть её, чтобы высвободить полностью, но не смог. Вернее, ему не дало. Сквозь толстую кожу сапога явственно ощутились острые зубы. Снизу донеслось слабое рычание. Видимо, Твари тоже досталось, если она даже не в силах прокусить сапог. Но это сразу не может, а с третей, с десятой, с сотой попытки возьмёт и прокусит. А ведь всем известно: Твари зубов не чистят. Кто знает, какую гадость в организм занесёт!

Надо избавляться от гадины. До неё не дотянуться, а из оружия — только лом, который одной рукой хрен повернёшь.

Источники на этот раз сработали в паре. Огонь направил острие лома в нужное место, Кэп надавил. Да и сам Иван приложил все имеющиеся усилия.

Лом постепенно, медленно преодолевая сопротивление шкуры, начал уходить куда-то вглубь. Слабое рычание сменилось таким же слабым визгом, и спустя несколько секунд хватка Твари ослабла. Она ещё не сдохла, но была уже на грани. Хорошо.

Даже такое небольшое усилие далось Терентьеву тяжело. Мышцам требовался кислород, а проклятый булыжник не давал нормально вдохнуть. В голове зашумело, сознание поплыло. Иван выпустил из руки лом и вновь провалился в небытие.

Вновь прорезался голос, продолживший рассказывать всё ту же историю. Он что-то бубнил о Сущностях и Хаосе, о сотворённых и уничтоженных мирах, о единстве и борьбе противоположностей, но сил на то, чтобы вникнуть хоть поверхностно, у Ивана не нашлось. В конце концов не то голос отчаялся донести до егеря хоть что-нибудь, не то мозг окончательно вырубился, но голос пропал. И это, наверное, было даже хорошо.