Костры СССР

Глава 16

Колька

Михаил Соломонович Розенбаум возвращался из Политуправления слегка озадаченным. Он не понимал происходящего. Нет, то, что выдернули с одной работы с переводом на другую — это не удивляло. В бурные тридцатые в первом рабоче-крестьянском государстве больше полугода на одном месте обычно и не задерживались. Шла чистка, великая чистка управленческого сословия. Наконец-то подросли, окрепли собственные советские кадры руководителей, и страна спешно избавлялась от ненадежного наследия прошлого, от всяческих попутчиков, двурушников, бывших, от эсеров и меньшевиков, от анархистов, от примазавшихся и прочей околореволюционной накипи. Как следствие — дефицит проверенных кадров страшнейший. То, что надежными товарищами спешно затыкали самые ответственные, горячие, внезапно освободившиеся места — это понятно. Непонятно другое: с чего это должность комиссара в обычном военном госпитале оказалась настолько важна, что сорвали с работы именно его, самого Мишку Розенбаума? Михаил Соломонович трезво оценивал свой уровень, и должность комиссара госпиталя выглядела, мягко говоря, мелковатой для него.

Понижение? Утрата доверия?

Михаил Соломонович так и этак обдумал страшные слова и пришел к выводу, что понижение — да, а с потерей доверия пока что неясно. Вроде как даже наоборот, привлекли самого надежного, самого профессионального специалиста для решения сложного вопроса. Только — в чем сложность⁈ Комиссар подмосковного военного госпиталя? Подумаешь, невидаль. Видывал товарищ Розенбаум и посерьезнее поручения, и прекрасно справлялся.

Он снова вспомнил озабоченное лицо Евдокимова, ответственного товарища из Политуправления. Именно в его команде Михаил Розенбаум прошел по всем ступеням партийной работы, нигде не оступился. Не мог товарищ Евдокимов бросить своего верного соратника. Тогда что? Непонятно. И объяснения какие-то невнятные. Мол, сгорел предыдущий комиссар госпиталя на работе. Требуется срочная замена. Это понятно, ответственные товарищи сгорают часто, но… масштабы не те!

Михаил Соломонович поморщился. Знал он предыдущего комиссара, лично знал. И как он сгорел, знал тоже. Некрасивая получилась история. Партийная работа — дело нервное, нагрузки запредельные, не всякий выдержит. Спасали нервную систему кто как умеет. Кто — женщинами, а кто водкой. Крепко выпивал товарищ Ухарев, всегда выпивал. Но с порученной работой тем не менее справлялся. И вот допился до белой горячки. Устроил в коридорах Политуправления безобразную сцену с криками, матами и стрельбой в потолок, еле удалось замять. Товарища Ухарева, понятное дело, отправили на лечение. И… и что? Не первый это срыв ответственного товарища, не последний, рядовое, можно сказать, событие. А меры приняты не рядовые.

Так и не пришел ни к какому выводу товарищ Розенбаум. Но обостренным партийным чутьем уловил — неладно дело! И решил на новом месте работы быть вдвойне осторожным, осмотрительным.

Ему было бы понятнее, если б знал товарищ Розенбаум — не первым он едет на смену комиссару заурядного военного госпиталя. И не вторым. На удивление быстро сгорали почему-то политработники в этом странном месте. Но не доверили товарищу Розенбауму тайны, и потому ехал он к новому месту работы в полной уверенности, что во всем разберется и со всеми проблемами справится.

К новому месту работы товарищ Розенбаум явился не один, а, как говорится, «в силах тяжких». Чтоб, значит, сразу определить свою позицию. Представлять нового комиссара прибыл специальный посланец из Военно-санитарного управления, а со стороны Политуправления обстановку на месте решил прозондировать сам товарищ Евдокимов.

И на душе Михаила Розенбаума сразу стало значительно спокойней. Не отказались от него товарищи, не лишили своего могучего покровительства!

Сам госпиталь Розенбауму на первый взгляд понравился. Расположен правильно, в чистеньком подмосковном лесочке, строения добротные, капитальные…

И военная охрана на пропускном пункте.

И колючая проволока поверху высокого забора скромно отсвечивает.

Товарищ Евдокимов, начинавший служение революции в рядах ЧОНа, на военных зыркнул настороженно. Товарища Розенбаума такая серьезная охрана тоже озадачила. Только представитель Военно-санитарного управления улыбнулся благосклонно — видимо, знал что-то о госпитале, подобную охрану объясняющее. Знал, но с партийными товарищами знаниями не поделился. Товарищ Розенбаум в памяти соответствующую зарубку тотчас поставил. Вот так, на мелочах, скрытые враги советской власти себя и проявляют.

Сверились со списочком военные и любезно ворота распахнули — проезжайте, товарищи! И сразу еще одна зарубочка в памяти у товарища Розенбаума — не проявляют военные должного рвения. Зачем-то со списочком стали сверяться. Как будто товарища Евдокимова в лицо не знают.

Вход в главный корпус Михаила Розенбаума не поразил, видали и побогаче. И встречающих что-то жидковато. Но в целом… в целом тоже понравилось. Чисто, аккуратно, деловито. Прошлись по главному корпусу, полюбовались на служебный кабинет комиссара госпиталя. Вручили ключи от сейфа товарищу Розенбауму. Мол, работай, товарищ, все секреты теперь в твоем распоряжении. После чего познакомили нового комиссара с ведущими врачами, поручкались взаимно — и уставились вопросительно. Мол, не тяни кота за хвост, здесь люди занятые, и работа ждет. А вот это уже товарищу Розенбауму страшно не понравилось! А где экскурсия по палатам и лабораториям, где живое общение с персоналом? Где организованные встречи с выздоравливающим комсоставом? Где хотя бы вводное совещание в кабинете начальника госпиталя? Не уважают здесь комиссара, что ли⁈

Тут начальник госпиталя словно спохватился и пригласил высокую делегацию к себе в кабинет. Кивнула делегация благосклонно, прошла в кабинет — и внутренне скривилась. Стол большой — а пустой. Ни угощения, ни выпивки за знакомство, ни пепельницы даже! А начальник госпиталя улыбается, скотина, и к боковой стеночке всех подталкивает. Мол, полюбуйтесь, что у меня тут есть!

Полюбовались. Висит на стене в скромной рамочке благодарственное письмо. И подпись внизу — Молотов. А рядом еще одна рамочка, и еще одно благодарственное письмо. Это уже от Маленкова. И дальше еще ряд писем в рамочках, но их уже не читали, первых двух хватило.