Страница 38 из 84
Сержант быстро смел свои документы с земли, сунул в карман, вжался в уголок ниши и приготовился к встрече. Успокоил дыхание, посмотрел на оружие — ствол не дрожал. Потянулись минуты ожидания. Сержант напряженно прислушивался, пытался уловить шаги музыканта. Ну не может же он из оврага подняться абсолютно бесшумно, не дух же он! Но время шло, а музыкант не появлялся. Тогда сержант решился и рывком выкатился из-под навеса. Вскочил, огляделся — никого. Настороженно спустился вниз к ручейку — никого. Только дождь чуть слышно по листве шумит. Выметнулся сержант наверх, крутнулся туда и сюда — никого. Был музыкант и словно растворился в вечернем лесу.
Сержант вернулся к навесу, оглядел оставленные вещи. Лопата. Топор. Помятое ведро. Тонкая веревка. И ни следа от музыканта. Все как обсказывал проклятый контрик: будто сам Ваня с контриком сбежал, в лес его проводил, отпустил, а себе удобный ночлег приготовил. Именно такую картину розыскники и увидят. А веревка… и что? Вещи сержант ею увязывал. Или вообще водителя душил — куда-то же он делся?
Сержанту вдруг захотелось сесть на землю и завыть. Еле удержался на остатках пролетарской гордости. Что делать-то, что делать⁈ Сбежать вслед за музыкантом? Так ведь поймают. Музыканта, может, и не поймают, а Ваню точно загребут. ВЧК — организация могучая, по всей стране щупальца раскинула, не скрыться.
Сержант присел к потухшему костерку и криво усмехнулся. Музыкант. Да какой он к черту музыкант? Коллега он, можно на том хоть большевистскую клятву дать. Хищная рыбина, профессионал, вынырнул на миг из тайны и обратно в ее глубины ушел. Имеются в ВЧК-ОГПУ, теперь это понятно, особо секретные отделы со специально подготовленными людьми, на одного из которых и не повезло оперативной группе нарваться. И как теперь объяснять произошедшее? Ведь не поверят же! Сержант сам такому бреду не поверил бы.
Сержант вдруг озлобился на капитана. Ну что тому стоило просто соблюдать социалистическую законность, что⁈ Ну, есть донос, и что? Хватать-то зачем? Можно же было спокойно разобраться! Вызвать независимого специалиста по музыке, чтоб дал профессиональную оценку творчеству этого Леона Кима, или опросить его коллег, с родителями детей побеседовать — да самим хотя бы подумать, в конце концов! Что такого вредительского может скрываться в испанских революционных песнях? Но — это ж работать надо! Куда проще — посадить на допросный стул, врезать по почкам, сам и сознается и любой протокол подпишет! Вот и посадили, и врезали. А сделали б все, как по закону положено, и поехал бы себе музыкант дальше концерты с детьми давать, людей радовать, а опергруппа спокойно занялась бы своим делом о вредительстве на станкостроительном заводе, врагов социалистического отечества разоблачала бы и к ногтю брала!
Повздыхал сержант. Потом всхлипнул от избытка чувств и от жалости к себе. Потом решительно выбрался из-под навеса. Он, сержант Быков — сотрудник ВЧК, здесь его страна, и никуда бежать не надо. Надо вместе со страной пройти тот путь, который ему предназначен судьбой, нет других у коммуниста Быкова вариантов. Расстреляют — значит, заслужил. А нет — еще послужит социалистическому отечеству.
В управление он вернулся ближе к полудню. Пока дошел до машины, пока убедился, что в баке еще остался бензин, пока кое-как вывернул обратно на дорогу… и все это по темноте, по незнакомой местности. Но справился сержант. Подогнал полуторку прямо к управлению и решительно прошел внутрь. Открыл дверь в знакомый кабинет. Тут его и прихватили. Двое руки зажали, загнули, третий быстро освободил кобуру от оружия и карманы охлопал.
Усадили сержанта на допросный стул. Поднял он голову. Капитан Галан глянул на него холодно и равнодушно.
— Ну, рассказывай, сержант, как в сговор с врагом вступил, как убил лейтенанта Коляду, как помог сбежать вражине. Все рассказывай.
Оценил тогда сержант всю изысканность мести музыканта. Усмехнулся молча. И вместе со страной пошел по пути, предназначенному ему судьбой.