Страница 34 из 84
Лейтенант снова кинулся на задержанного. Дальнейшее для сержанта спуталось в необъяснимый и страшный клубок событий. Вот мелькнула рука музыканта — и лейтенант замер в замахе, а потом и осел на задержанного. Должен был придавить своим немалым весом, но не придавил — потому что музыканта уже не было на стуле. По-змеиному ловко и стремительно он словно перетек под стол — и в следующее мгновение уже капитан нелепо взмахнул руками и съехал туда же, по пути крепко приложившись затылком об спинку стула. Выглядело так, словно капитана из-под стола за ноги дернули со страшной силой. Короткий хрип — и музыкант вывернулся из-под столешницы и выпрямился. И на сержанта даже не смотрит. Воспользовался моментом сержант, кинулся вперед, чтоб провести свой коронный захват, но музыкант не прочь дернулся, а наоборот — вперед подшагнул и слегка вбок. А потом словно лошадь сержанта лягнула. В челюсть. Сначала искры из глаз посыпались, а потом и темнота подступила…
Очнулся сержант госбезопасности Иван Быков быстро. Могучая шея смягчила страшный удар, да и челюсть у первого силача деревни оказалась на удивления крепкой. Лежа на полу, увидел он, как музыкант заканчивает переодеваться в капитанскую форму. Попробовал подняться и завалился обратно. Не удержали Ваню ватные ноги. Вот точно так же себя он чувствовал, когда в деревне лошадь лягнула. Но откуда бы в кабинете взяться лошади? А музыкант — музыкант ли⁈ — только глянул на него искоса. Достал из кобуры пистолет капитана, привычно проверил обойму, поморщился, шагнул к сержанту и забрал у него оружие, Иван только промычал возмущенно.
— Лежи, дурак, сотрясение у тебя, — насмешливо посоветовал музыкант, бросил запасные обоймы в свой чемодан, туда же запихнул свою гражданскую одежду и спокойно покинул кабинет. Сержант только и смог, что бессильно наблюдать.
Ну, полежал сержант, послушал. Была у него слабая надежда, что остановят музыканта на выходе, там же вооруженный дежурный сидит, и еще часовой у входа снаружи. Но не донеслось стрельбы. Значит, вражина ушел беспрепятственно. И такая злоба накатила на сержанта, что поднялся он кое-как на ноги и побежал — в коридор, по коридору, за поворот… глянул мельком на осевшего на своем стуле дежурного и выскочил наружу. А там часовой глазами хлопает, и музыкант спокойненько так уходит с площади в переулок.
— Почему пропустил⁈ — прохрипел сержант в бешенстве.
Получилось невнятно, знатно его приложил контрик, но часовой понял и забормотал виновато:
— Так он как вышел, как давай ругаться, что машину не прислали! А я же за машины не отвечаю…
Махнул рукой сержант и рванул следом за музыкантом. Добежал до края площади, чтоб только увидеть, как запрыгивает враг в кузов полуторки. Надо полагать, первую попавшуюся машину остановил, авторитетом формы воспользовался, тварь вражеская!
И такая ярость накатила на сержанта, что рванул он машине вослед. Понимал, что глупо это — соревноваться с техникой в скорости, но что еще делать-то⁈ Только бежать.
Вообще сержант Быков бегал плохо, задыхался под своим весом. Но то на длинных дистанциях, на кроссах. Иное дело — стометровка. На стометровке у Вани мало соперников. Ноги у него мощные, как у слона, силища во всем теле дурная, звериная. Рванул и догнал полуторку. Она как раз на перекрестке слегка притормозила, так сержант с разгону в кузов и запрыгнул. Успел еще увидеть, как приподнялся ему навстречу музыкант. И снова — темнота…
Очухался сержант — вокруг лес, птички поют, листва над головой. Голова болит, челюсть опухла. И руки за спиной связаны. Крепко его приложил враг, только непонятно чем. Попробовал шевельнуться и охнул.
— Живой? — раздался веселый голос музыканта. — Ну ты и здоров, брат. Я уж думал, всё, убил доблестного защитника завоеваний революции. А ты только недельку твердого не сможешь откусить, а потом хоть снова на ринг.
— Не брат ты мне! — промычал сержант ненавидяще и кое-как сел. Оказывается, со связанными руками даже сесть — непростая задача.
Музыкант выпрыгнул из кабины полуторки, уставился с интересом:
— Это почему еще не брат?
Хотел сержант гордо отмолчаться, но обида так и рвалась наружу, не стерпел.
— Потому что контра!
— Сержант, такие обвинения доказывать надо, — серьезно сказал музыкант, после чего легко забрался в кабину и поставил сержанта на ноги. — Прыгай вниз.
Сержант посмотрел, переборол тошноту и спрыгнул. В голове тут же взорвалась боль, да такая, что ноги подкосились. Приняла его в свои объятия ласковая лесная трава.
— Чего разлегся? — раздался над ним насмешливый голос. — Вставай! Нам сегодня еще далеко идти!
— Никуда не пойду! — упрямо промычал сержант.
Музыкант вздохнул, присел рядом на корточки, заглянул в глаза участливо. Хотел сержант в лицо его наглое плюнуть, да опухшая челюсть помешала.
— Видишь ли, Ваня… Я вообще-то тебя для пользы дела убить должен. Отпущу — ты же подмогу вызовешь и погоню устроишь.
— Убивай.
— А я не хочу. Ты ж не враг стране Советов. Дурачок деревенский, не за свое дело взявшийся, но не враг. Отпустить бы тебя. Но тогда уже вы меня убьете. Вот такие дела. Поэтому не упрямься, как дите малое, а вставай и топай, куда приказываю. Через двое суток отпущу живым, обещаю. Вставай, брат, не дури.
— Не брат ты мне!
— Да почему⁈
Отдышался сержант. Унял свою слепую ярость. Попробовал пошевелить челюстью. Убедился, что работает челюсть, больно только. И прав гадина — откусить хлеба не получится.
— Ты напал на сотрудников госбезопасности при исполнении, вот почему! Сущность свою контрреволюционную полностью проявил! И ждет тебя неотвратимое революционное возмездие!
— Ну, в управлении я жизнь свою спасал, — усмехнулся музыкант. — Я что, по-твоему, должен был позволить себя забить?
— Да! — убежденно сказал сержант. — Даже если ошибочно арестовали — руку на государство поднимать не смей! Ты ж даже не оправдывался, сразу в бега! По всему видно — контра!