Страница 15 из 156
Вот что значит быть храброй: бояться, бояться до такой степени, что едва можешь дышать или думать — но я хочу, чтобы ты все равно боролась, мой дар, боролась со всем, что тебя так пугает. Борись вопреки своему страху.
Тогда Аиша рассмеялась — ее смех был глубоким, теплым и знакомым, — кутая маленькое тельце Одры в лоскутное одеяло. Она вытащила бы ее из постели, чтобы прижать к груди, укачивая в той утешительной, инстинктивной манере, на которую способны только матери.
Одра, моя дикая девочка, когда тебе страшно, ты должна бороться… Бороться просто назло своему страху.
Одра зажмурилась, спасаясь от белизны, судорожно глотая воздух из-за острой, неистовой боли от тоски по матери, от желания, чтобы она была здесь, — как никогда в жизни. Она все еще чувствовала фантомную тяжесть материнских рук, обнимавших ее. Слышала стук ее ровного, неизменно размеренного, всегда спокойного сердца там, где лицо Одры прижималось к ее груди. Она словно перенеслась в прошлое, ощущая даже мягкость потертого одеяла — квадраты и стежки, ровесники самой Одры, туго обернутые вокруг нее.
Она сможет это сделать. У нее нет выбора.
Эмайр был там, снаружи.
Одра ходила от парадной двери трактира до конюшни каждый день своей жизни, с тех пор как научилась ходить; ей не нужно было видеть, чтобы знать, когда носок ее ботинка стукнется о порог конюшни и под ногами зашуршит слой сена.
Но ничто не могло подготовить ее к зловещей тишине. Не было привычного хруста сена, ни хора ржания, ни топота копыт.
Она прикрыла рот одной рукой, призывая Эмайра и пытаясь протащить свой голос сквозь конюшню. Она нерешительно продвигалась вперед, а волосы на затылке вставали дыбом, пока она вела рукой от стойла к стойлу. Лестница должна быть где-то впереди.
Она нашла ее, мысленно поблагодарив родителей за то, что те никогда не перестраивали конюшню. Она начала подниматься по деревянным перекладинам, оставаясь слепой, хотя глаза ее были открыты. Что, если Эмайра здесь нет? Что, если он испугался и сорвался с уступа? Или еще хуже — что, если она разминулась с ним во дворе, и он заблудился или растерялся? Подошел слишком близко к обрыву? Ее сердце бешено колотилось в груди.
Как бы тщетно это ни было, она все равно звала его во время подъема, хотя ее голос не издавал ни звука.
Добравшись до сеновала, она закинула колено на край и подтянулась, медленно выползая вперед. Туман был настолько густым, что она ощущала его на лице, как ткань.
Она пробиралась сквозь сено на сеновале, хотя доски под сеном были грубыми, и она рисковала занозить пальцы. Ей не хотелось напугать Эмайра. Он и в лучшие дни был дерганым; она не хотела рисковать, напугав мальчика так, что он упадет. Она продвинулась еще дальше, шаря руками перед собой, разгребая сено, чувствуя его под пальцами, но не слыша того шуршения, которое, как она знала, должно было там быть. Ни запаха сухой травы, ни резкого духа навоза, пропитывавшего конюшню.
Одра вскрикнула, когда почувствовала что-то мягкое и теплое — ногу. Эмайр! Сквозь слезы она выкрикнула его имя. Она нашла его!
Мальчик попытался вырваться из ее хватки, отпрянув назад и отбиваясь от нее. Она держала его крепко, даже когда он лягнул ее второй ногой, и его ботинки врезались ей в плечо. Вспыхнула боль, но она отбросила ее в сторону, сжала зубы и продолжала держать его, протянув вторую руку, пока не нащупала тонкие кости его плеч, и прижала его лицо к своей груди.
Она нежно провела руками по его щеке и тихо заурчала. Возможно, он не мог расслышать ее голос, но она была уверена, что он чувствует вибрацию в ее груди; она шепнула ему на ухо: Я держу тебя, я держу тебя, я держу тебя. Он неуверенно поднял руки, шарящими пальцами ощупывая ее лицо. Когда тепло ее щек передалось его кончикам пальцев и до него дошло осознание, его напряженное тело полностью расслабилось. Он понял, кто его держит.
Она еще раз крепко прижала его к себе, прежде чем поползти назад к лестнице, вытягивая его следом за собой.