Страница 54 из 70
– Ну, вот и затаскали… – буркнул Филиппов и взглянув на Элину спросил: – Где вы были после того, как расстались с Карасевым?
– Мы с Богданом сразу поехали в гостиницу и пробыли там до половины шестого. К шести отправились к Астаховым. Это легко проверить по записям видеокамер. Кстати, часов в восемь вечера Карасев мне звонил, и я решила, что он собирается отправил сообщение с адресом вдовы Файнберга.
– А Карасев обещал? – уточнил Филиппов.
– Мы с ним договорились.
– И, что же?
– Он позвонил, но ничего не сказал и через несколько секунд отключился.
– Молчал?
– Ну, да. Поэтому назавтра мы с Богданом навестили его жену. – Спохватившись, Элина стала что-то искать в телефоне. – Дежурный следователь, должно быть, вам рассказал, что в тот вечер я снимала на видео все, что происходило во дворе. Начиная с момента падения Файнберга и до приезда оперативной группы.
– Реально? – оживился Филиппов, но тут же засомневался. – Видео пропало с телефоном?
Элина одернула следователя:
– Имеете дело с профессионалом, я сохранила его на диске. Только что отправила вам ссылку. Можете посмотреть.
– А вот за это большое спасибо. – Филиппов покопался в телефоне и стал кому-то звонить: – Гриша! Только что скинул тебе ссылку на видео. Это двор на Красуцкого сразу после падения Файнберга. Сам посмотри и привлеки соседей, опознай каждого, кто там был. Цель – выявить чужака. Что по Карасеву? – Выслушав собеседника, Иван Макарович выругался: – Черт знает, что!
Элина посмотрела на часы:
– Уже поздно. Мне рано вставать. Завтра утром мы поедем в музей.
– Во сколько? – спросил Филиппов.
– В половине девятого встречаемся в вестибюле.
– Прекрасно! – воскликнул следователь. – В половине девятого встречаемся здесь. Я еду с вами.
Флешбэк № 7
Из дневника Александра Курбатова, поручика Лейб-гвардейского Семеновского полка
Сентябрь 1812 года
2 сентября. Понедельник.
В четыре часа утра двинулись на Москву и вступили в город через Дорогомиловскую Заставу. Мы все помышляли о новой битве с врагом. «В Москву идем», – говорили солдаты. – «Ее-то, матушку, ни за что не отдадим!».
Но вскоре стало известно, что Светлейший
[11]
[Светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов.]
приказал пройти через Москву и отступить по рязанской дороге. Гнетущее чувство овладело сердцами русских солдат при мысли, что священный Кремль, палаты русских государей достанутся неприятелю. Население, в большинстве своем, пьяное, бежало за нами и укоряло, что мы оставляем столицу без боя.
Из города мы вышли через Владимирскую заставу, где произошла суматоха. Движение людей, экипажей и повозок с сундуками смешалось с движением полка. Многие горожане присоединились к нашим колоннам, стремясь покинуть Москву до наступления неприятеля. Это лишь усилило уныние в войсках, и офицерам стоило немалых усилий восстановить порядок в колоннах.
За городом мы перешли на Рязанский тракт и через семнадцать верст остановились на привал.
Ночью над Москвою появилось зарево пожаров, которое вскоре охватило весь горизонт.
3 сентября. Вторник.
В полдень всю окрестность огласил страшный грохот от взрыва пороховых погребов в Москве. Известие о вступлении французов в Москву вызвало в полку негодование и недовольный ропот. Не желая понимать того, что, вступив в бой с французами на подступах к Москве, Светлейший мог потерять свою армию, я пришел в уныние. Мой разум отказался принимать здравые доводы. Весь день я провел без мысли и дела, стараясь подавить свое возмущение.
5 сентября. Четверг.
Моя повозка, в которой было все, чем я владею, потерялась где-то в дороге и, наверное, попала к французам. Теперь у меня не осталось ничего, кроме этой тетради, старого платья, денщика и верховой лошади. Но пуще всего я жалею о платочке Марии, ее письмах и образке. Для меня это было дороже всего на свете.
13 сентября. Пятница.
Вечером, когда я был в своей палатке, меня окликнул денщик и показал небесное знамение. Остроконечная огненная полоса поднялась над горящей Москвой. Все решили, что это предзнаменование, но хорошее или плохое, согласия не было.
Флешбэк № 8
Письмо Мишеля Шарбонье, капитана La Grande Armée
Сентябрь 1812 года
Эмилия, любовь моя! Не было ни дня, ни одной ночи, чтобы я мысленно не сжимал вас в своих объятиях. Воспоминания о вас заставляют меня забыть о лишениях и несчастиях, которые приходится переносить здесь, в России. Москва могла оказаться концом нашего похода и наших мучений. Уже на подступах к городу, увидев множество сияющих куполов, мы были так поражены этим зрелищем, что у всех вырвался радостный крик: «Москва! Москва!».
Вступая в город, мы не встретили никакого сопротивления. Офицеры получили великолепные жилища, которых чувствовали себя хозяевами. Москва была велика, но безлюдна, в ней царило смертельное безмолвие. Даже самые смелые из нас были потрясены, опасаясь западни или засады. Мы были напуганы огромностью нашей победы, и Москва представлялась нам бездыханным мертвецом.
В первый же день в городе начались пожары, которые быстро распространились. Вблизи моего жилища взорвались пороховые погреба, оставив меня без слуха на несколько дней. Никогда я не видел более ужасающего зрелища, пламени, похожего на разъяренное море. Величественный город был предан огню и грабежам.
Огонь уничтожил большую часть домов, когда начался проливной ливень. Черные клубы дыма с пожарищ затянули серое небо и кроваво-красный диск солнца.
Оставшаяся часть домов не могла приютить огромное войско. Запасы провианта истощались. Денщик исправно добывает мне конину и очень редко – картофель. Он сокрушается тем, что трехфунтовый солдатский хлеб здесь стоит двенадцать франков. Мои же мысли заняты тем, что ради этого ужаса, мы пересекли всю Европу и потеряли большую часть армии.
Провести зиму в Москве будет немыслимо. План русских удался.
Чтобы смягчить впечатление от такого множества бедствий, хочу вас уверить, дорогая Эмилия, что мое сердце навсегда принадлежит только вам.