Теорема

Он молчал. Долго. Смотрел на меня так, будто видел впервые — без всякого спектакля, без масок, по-настоящему. И в этом взгляде не было ни тока, ни голода, как вчера в раздевалке, — было что-то другое. Тише.

Глубже

. И от этого «тише и глубже» мне почему-то стало куда страшнее, чем от всех его голодных взглядов вместе взятых.

Потому что голод я понимала. Голод — это биохимия. А вот это —

нет

.

— Знаешь, — сказал он наконец, очень тихо, — а ведь ты первый человек, который это заметил. Про «сам». За всю мою жизнь. — Он усмехнулся, но усмешка вышла какая-то ненастоящая, оборонительная. — Удобная картинка всех устраивала. Никто не вглядывался.

— Я

вглядываюсь

, — сказала я. И, спохватившись, добавила: — Издержки научного склада ума. Не обольщайся.

— Поздно, — сказал он, и голос был мягким. — Я уже

обольстился

.

И между нами повисло то самое — густое, звенящее,

опасное

.

Утреннее солнце, тихая кухня, два подгоревших омлета и два человека, которые вдруг оказались куда ближе, чем собирались.

Я смотрела на него, он на меня, и расстояние между нами через стол как будто сократилось само собой, хотя ни один из нас не двинулся.

Ещё чуть-чуть — и я бы, кажется, сделала какую-нибудь непоправимую глупость.

Наяву

. Без всякого сна.

Но тут — спасибо ей, я даже мысленно её поблагодарила — где-то в гостиной ожила Берта. То есть не Берта, конечно, а телефон Тима, но рингтон у него был такой же взбалмошный, как его машина, и на секунду я правда подумала, что это развалюха явилась нас спасать.

Тим чертыхнулся, отвёл взгляд, полез за телефоном. Момент рассыпался.

А я выдохнула — с облегчением пополам с разочарованием, в пропорции, которую категорически отказывалась анализировать, — и уткнулась в спасительный омлет.

Биохимия, сказала я себе. Всё ещё биохимия.

Просто теперь я и сама в это уже

не верила

.