Теорема

Тим отшатнулся, я отвернулась к душу с пунцовыми ушами, мы оба сделали вид, что ничего не было, и в звенящей неловкости поехали сюда — в дом, который он «организовал» для ночёвки.

Вот что было в реальности. Прерванный момент. Ничего непоправимого.

А вот мой мозг, оставшись наедине с собой в ночной тишине, решил доиграть прерванную партию

по полной программе

.

Без свидетелей. С размахом. С режиссёрским качеством, которому позавидовал бы Голливуд.

— Это ничего не значит, — прошептала я в подушку. — Это просто сон. У всех бывают сны. Это физиология. Накопившийся стресс. Близость, адреналин, футбол, гормоны. Чистая биохимия. Научно объяснимо. Ничего не значит.

Подушка молчала. Подушка мне

не верила

. Подушка была заодно с зеркалом и потолком — все они в этой истории стояли на стороне правды, и правда была мне крайне неудобна.

Потому что сон, в котором ты с такой страстью целуешь человека, которого «терпеть не можешь», — это, как бы помягче выразиться, тревожный симптом. А сон, после которого ты просыпаешься в ТАКОМ состоянии, — это уже не симптом.

Это

диагноз

. Окончательный, с печатью, обжалованию не подлежит.

Я полежала ещё немного, пытаясь усмирить колотящееся сердце и привести в порядок взбунтовавшийся организм.

Не помогало.

Потому что стоило закрыть глаза — и услужливый мозг тут же подкидывал кадры: его руки (как у пианиста, чтоб их), его губы, его хриплое «знала бы ты, как давно я…».

Я распахивала глаза, пялилась в потолок, считала до ста, читала про себя теорему Нэша — ничего не помогало. Тим Вяземский прочно поселился у меня в подсознании и, судя по всему, обустраивался там с комфортом.

Хуже всего было осознание простого, неумолимого факта.

Он спал

за стенкой

.

Прямо здесь, в этом же доме, через одну тонкую стену от меня, спал реальный, живой Тим Вяземский — тот самый, которого мой мозг только что так подробно… кхм.

И утром мне предстояло выйти к завтраку и посмотреть ему в глаза. Тому самому человеку. После ТАКОГО сна.

Я живо представила эту сцену.

Я, пунцовая, не способная связать двух слов, шарахающаяся от него, как кошка от пылесоса.

Он, ничего не подозревающий, с этой своей утренней ухмылкой

«Доброе утро, рыжая, хорошо спала?»

И я, давясь кофе: «Прекрасно! Замечательно! Никаких снов! Абсолютно!»

Катастрофа.

— Я не выживу, — сообщила я потолку.

Потолок, как и положено потолку загородного дома, организованного Тимом Вяземским, промолчал — но мне показалось, что промолчал он сочувственно.

Я перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и предприняла героическую попытку уснуть обратно — желательно без сновидений.

Или хотя бы с приличными. С такими, где я, например, получаю Нобелевскую премию. Или душу Воронова. На худой конец — где я просто сплю, без участия определённых светловолосых лиц.

Не тут-то было.

Сон не шёл. Зато шли мысли — длинной, неуправляемой вереницей, и все они вели в одну и ту же сторону, в которую мне категорически не хотелось идти.

Я

ошиблась

в нём — это я уже признала днём, в Берте, под лиричную песню взбунтовавшейся магнитолы. Он не пустышка. Он умный, он глубокий, он прячет настоящего себя

за маской

— в точности как я. Он купил развалюху на свои, потому что ценит только честное. Он заехал в аптеку, угадав моё похмелье. Он смотрит на меня — Лиза права — как будто я единственная в комнате.

И вот теперь ещё это.

Этот сон, который не оставил мне ни единой лазейки для самообмана.

Потому что одно дело — признать, что я в человеке ошиблась. Что он не такой плохой, как я думала. Это безопасно, это по-научному, это коррекция гипотезы под новые данные.

И совсем другое дело — проснуться в три ночи, задыхаясь,

с его именем на губах

, и понять, что коррекция гипотезы давно превратилась во что-то совершенно, абсолютно, катастрофически

ненаучное

.

— Нет, — сказала я темноте. Твёрдо. В последний раз. — Нет. У меня грант. У меня будущее. У меня проект, который нельзя завалить. Я не буду. Я не позволю себе. Это просто

сон

, гормоны и футбол. К утру всё пройдёт.

Темнота, как и подушка, как и потолок, мне не поверила.

И, честно говоря, правильно сделала.

Потому что к утру ничего

не прошло

.

Стало только

хуже

.