Теорема

Арина чуть приподняла бровь — её фирменное движение, заменяющее ей целый спектр человеческих эмоций.

— И ты, конечно, промолчала.

— Я? Промолчала? — Я прижала руку к груди. — Арина. Солнце моё. Ты меня сколько лет знаешь? Я скорее перестану дышать.

— Знаю, — вздохнула она. — Потому и спросила. Из слабой, угасающей надежды, что ты однажды повзрослеешь.

— Не дождёшься. Взросление — для тех, у кого закончились силы веселиться. У меня не закончились.

Она почти улыбнулась. У Арины «почти улыбнулась» — это как у нормального человека расхохотаться в голос, так что я засчитала себе

очко

.

И вот ради таких моментов, кстати, стоило сюда пробиваться.

Не ради дипломов — хотя и ради них тоже.

Не ради престижа этих гулких готических коридоров с витражами и портретами мёртвых благодетелей, взирающих на студентов с плохо скрытым осуждением.

А ради простого, упрямого факта:

я здесь

.

Я, девчонка из ниоткуда, без денег и фамилии, сижу в самом неприступном храме элитарности страны и обедаю котлетой сомнительного происхождения с видом наследной принцессы.

Потому что «Аксиома» — это, может, и корт богатеньких. Но играют на нём по правилам, которые я освоила

лучше всех

. По правилам ума. А ум, в отличие от трастового фонда, не наследуется. Его или есть, или нет.

У меня — есть. И это, дамы и господа, не обсуждается. Это

аксиома

.

— Ты сегодня какая-то особенно воинственная, — заметила Арина, разглядывая меня. — Случилось что?

— Завтра вывесят списки на программу, — сказала я, и впервые за весь день мой голос потерял часть своей фирменной наглости. — Грантовую. Ту самую.

Арина поняла сразу. Она вообще понимала меня с полуслова — редкое и драгоценное качество.

Потому что эта программа была не просто «ещё одной строчкой в резюме».

Для местных мажоров — да, развлечение, способ блеснуть.

А для меня —

всё

. Билет. Шанс закрепиться, доказать, что моё место здесь — не случайность и не каприз приёмной комиссии. Что я не «стипендия, которая снова обедает». Что я — игрок.

— Ты пройдёшь, — спокойно сказала Арина. — Ты

лучшая

на потоке, и ты это знаешь.

— Знаю, — согласилась я. Скромность — не из моих добродетелей, врать не буду. — Меня беспокоит не «пройду ли». Меня беспокоит другое.

— Что?

Я отложила вилку. Посмотрела в окно, на этот золочёный, чужой, прекрасный и ненавистный кампус, и сказала то, чего ещё не знала, насколько окажусь права:

— Меня беспокоит, с кем меня поставят в пару. Потому что — ты не поверишь — но это, кажется, решает жребий. Жеребьёвка. У них тут всё через жеребьёвку, эти спортивные психопаты даже учёбу превратили в

теннисный турнир

. — Я фыркнула. — Представь, что мне выпадет какой-нибудь блистательный наследник пустоты. Я ж его

придушу

. Прямо на первом совместном занятии. И сядет твоя Вера. За мажора. Обидно-то как.

Арина посмотрела на меня странно. Как-то очень… знающе. С тенью чего-то, подозрительно похожего на злорадство.

— Что? — насторожилась я. — Чего ты так смотришь?

— Ничего, — сказала она, и уголок её рта дрогнул. — Просто… вспомнила кое-что. Из собственного опыта. Знаешь, иногда жребий знает лучше нас, кого нам подсунуть.

— Звучит зловеще.

— Поживёшь — увидишь, — загадочно сказала Арина и вернулась к своему салату.

А я сидела, смотрела на неё и впервые за день испытала что-то вроде беспокойства. Лёгкого, на краешке сознания. Как сквозняк из приоткрытой двери, которую ты вроде бы закрывал.

Знала бы я тогда.

Знала бы я,

КОГО

мне подсунет этот треклятый жребий.

Я бы, наверное, бросила всё и сбежала. Далеко. В какой-нибудь нормальный, человеческий универ, где люди ходят в кроссовках за триста рублей и не говорят «папа сейз».

Но я не знала. И поэтому просто доела свою котлету сомнительного происхождения, обозвала про себя Алину ещё парой ласковых — и пошла на лекцию.

Навстречу, как выяснится очень скоро, самой большой ошибке и самой большой удаче в своей жизни.

Которые, по закону подлости, окажутся

одним и тем же человеком

.