Теорема

всё

. Понимаешь? Всё. И я не позволю тебе его угробить своим фирменным пофигизмом.

Улыбка Тима слегка

увяла

. Он выпрямился — чуть-чуть, но заметно.

— Поэтому, — продолжала я, — условия такие. Ты делаешь свою часть. Вовремя. Качественно. Без «ой, я забыл», «ой, у меня вечеринка» и «ой, давай завтра». Ты не тянешь меня вниз. Ты не отвлекаешь меня своим балагурством. Мы работаем — холодно, чётко, профессионально, — берём этот грант, и расходимся, как в море корабли. Идеально — не пересекаясь больше никогда. Вопросы?

Он молчал секунду. Разглядывал меня — без обычной ухмылки, как-то новенько, оценивающе. А потом сказал то, чего я совсем не ожидала.

—

Договорились.

— …Что?

— Договорились, — повторил он, пожав плечами. — Ты права. Для тебя это важно. Я понял. Буду делать свою часть. Вовремя и качественно.

Слово Вяземского

.

Я подозрительно прищурилась.

— Это что, какая-то ловушка? Где подвох?

— Никакого подвоха. — Он отхлебнул кофе. — Видишь ли, рыжая, я хоть и легкомысленный балагур, как ты любезно отметила восемнадцать раз, но не идиот. Я понимаю, когда дело серьёзное. И — не поверишь — я тоже хочу взять этот грант. Из чисто спортивного интереса, конечно. Очень, знаешь ли, хочется утереть нос всем, кто прямо сейчас делает ставки на наш с тобой эпический провал. Включая нашего дорогого Эдуарда Генриховича.

Я моргнула. Это было… неожиданно

разумно

.

Настолько разумно, что я даже растерялась — а растерянность я ненавижу больше всего на свете, потому что не знаю, что с ней делать.

Растерянность — это когда реальность отказывается соответствовать твоим прогнозам, а я не для того три часа оплакивала свой загубленный грант, чтобы этот человек взял и повёл себя по-человечески.

Это, между прочим, нечестно. Я подготовилась к балбесу. Я

ВООРУЖИЛАСЬ

против балбеса.

А он подсовывает мне адекватность, как фокусник — кролика, и стоит, довольный, ждёт аплодисментов.

Не дождётся. Аплодисменты надо заслужить. Желательно месяцами безупречной работы. И даже тогда я подумаю.

— Ладно, — сказала я наконец, всё ещё не доверяя. — Допустим. Тогда завтра в библиотеке, в девять утра. Будем разбирать тему. Не опаздывай.

— В девять? — он картинно поморщился. — Рыжая, я до девяти утра обычно ещё сплю. Я красивый, мне нужен сон.

— Восемь сорок пять. Будешь ныть — переедет на семь тридцать.

— Всё, молчу. Девять. Прекрасное, гуманное, цивилизованное время. Обожаю девять.

— Вот и славно.

Я поднялась, забрала свой кофе и направилась к выходу, чувствуя себя так, будто только что заключила сделку с очень обаятельным

чёртом

.

— Вера, — окликнул он, когда я была уже у двери.

Я обернулась. Впервые он назвал меня по имени. Не «рыжая», не «угроза» — Вера.

— Мы возьмём этот грант, — сказал он. И на секунду в его лице не было ни тени балагурства — только что-то твёрдое, спокойное,

уверенное

. — Обещаю. Я везучий.

И снова это «я везучий». С тем же странным, непонятным мне нажимом.

— Везение —

не метод

, — отрезала я. — Метод — это работа. Но посмотрим, Вяземский. Посмотрим.

И ушла.

А он, как я узнала много позже, смотрел мне вслед с улыбкой — но уже не той, кошачьей и самодовольной.

С другой. С которой смотрят не на добычу, не на развлечение и не на спортивный интерес.

Но тогда я этого

не видела

. И слава богу. Я бы не справилась с этой информацией так рано.

У меня и без неё дел было по горло.