Страница 68 из 89
Есть основания полагать, что изначально Платон намеревался дать подробное изложение войны Атлантиды с «Афинами», ориентируясь на структуру труда Геродота как на образец. Вспомним, что Геродот, прежде чем перейти непосредственно к греко-персидским войнам, значительную часть «Истории» посвящает развернутому описанию тех стран и народов, которые вошли в состав Ахеменидской державы. Платон со всей определенностью заявляет, что в его рассказе будет «обстоятельно сказано по ходу изложения» о «многочисленных варварских племенах, а равно и о тех греческих народах», которые жили в ту отдаленную эпоху, когда происходила война[506]. Но «Критий», как известно, остался незаконченным, и замысел этот не был воплощен в жизнь.
Представляется неслучайным, что Платон так же, как и Геродот, отмечает непосредственную связь между египетским и афинским законодательством. Геродот сообщает об одном законе фараона Амасиса, который был якобы заимствован Солоном и введен в Афинах[507]. Платон по-своему переосмысливает эту деталь, встраивая ее в контекст своего рассказа: «Законы твоих предков, — говорит Солону саисский священник, — ты можешь представить себе по здешним: ты найдешь ныне в Египте множество установлений, принятых в те времена у вас […]»[508]. Далее жрец сообщает о сословной организации «Афин» и завершает этот исторический экскурс весьма интересным замечанием: «Добавь к этому, что снаряжены наши воины щитами и копьями, этот род вооружения был явлен богиней, и мы ввели его у себя первыми в Азии, как вы — первыми в ваших землях». Упоминания о подобных нововведениях в военном деле нет более ни в одном источнике, кроме «Истории» Геродота, утверждающего, что «даже щит и шлем эллины заимствовали из Египта»[509]. Понятно, что, описывая «Афины» — государство более древнее, чем Египет, — Платон не мог написать, что законы, как и оружие, были заимствованы «афинянами» от египтян, а не наоборот, однако источник, откуда он черпал свою информацию, очевиден.
Разговор Солона со жрецами саисского храма проходит по тем же лекалам, что и беседа Гекатея со жрецами в Фивах: как первый, так и второй рассказывают священникам о мифологических персонажах и говорят о количестве поколений, сменившихся с их времен»[510].
Идея удлинить греческую историю могла родиться у Платона также после его знакомства с трудом Геродота. В самом деле, геродотовские одиннадцать тысячелетий не должны были вызвать удивление у читателей Платона, поскольку греки были уверены в бесконечной древности египетской истории. Платон в этом отношении не был исключением. В «Законах» он, к примеру, сообщает, что в Египте есть «произведения живописи или ваяния», которым уже десять тысяч лет. При этом он подчеркивает, что слово μυριάς (мириада, десять тысяч), которое было у греков синонимом бесчисленности, он использует не для красного словца и действительно имеет в виду десять тысяч лет[511]. В то же время, согласно греческим представлениям, от Девкалионова потопа Платона отделяло около 1200 лет; о том же, что было до потопа, эллинам было практически ничего неизвестно. «О родословной отдельных богов, — пишет Геродот, — от века ли они существовали, и о том, какой образ имеет тот или иной бог, эллины кое-что узнали, так сказать, только со вчерашнего и с позавчерашнего дня. Ведь Гесиод и Гомер, по моему мнению, жили не раньше, как лет за 400 до меня. Они-то впервые и установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы. Поэты, которые, как говорят, старше этих людей, по-моему, родились уже после них»[512].
Не строит никаких иллюзий относительно древности греческой истории и Фукидид. «По-видимому, страна, именуемая ныне Элладою, — размышляет он, — прочно заселена не с давних пор. Раньше происходили в ней переселения, и каждый народ легко покидал свою землю, будучи тесним каким-либо другим, всякий раз более многочисленным народом. Дело в том, что в отсутствие торговли и безопасных взаимных сношений как на суше, так и на море каждый возделывал свои поля лишь настолько, чтобы было на что жить; никто не имел избытка в средствах, не культивировал землю, потому что неизвестно было, когда нападет на него другой и, пользуясь беззащитностью его жилища, отнимет у него имущество; к тому же каждый рассчитывал, что везде можно будет добыть себе необходимое дневное пропитание. Вот почему все легко снимались с места, и вследствие этого же ни у кого не было ни больших сильных городов, ни вообще каких бы то ни было приспособлений для обороны»[513]. Фукидид восстанавливает далекое прошлое Эллады, полагаясь на чисто рационалистические построения, никакими конкретными данными он не располагает. Платон берет на себя смелость предоставить своему читателю такие сведения. История героического века была хорошо известна его соплеменникам, поэтому ему необходимо было перенестись вглубь времен.
Бесспорно, что в войне Атлантиды с «Афинами», которую так и не описал в деталях Платон, не могли не отразиться события греко-персидских войн, а точнее, наиболее яркого их эпизода — Марафонского сражения[514], восторженную оценку которого Платон, как отмечалось, уже дал в «Менексене». Нетрудно заметить, что канва рассказа в «Тимее» о нашествии атлантов в точности соответствует событиям греко-персидских войн. Наступление атлантов, их успехи и финальное поражение служат как бы зеркальным отражением вторжения в Элладу войск Ксеркса, описанного Геродотом. И в том, и в другом случае афиняне выступают в роли поборников общеэллинского дела, предводителями прочих греческих государств, сплотившихся перед лицом варварской угрозы. Геродот называет афинян «спасителями Эллады», и та же самая мысль звучит у Платона: «Тех, кто еще не был порабощен, оно спасло от угрозы рабства, — говорит Сонхис, — всех же остальных, сколько ни обитало нас по эту сторону Геракловых столпов, оно великодушно сделало свободными»[515].