Страница 195 из 2317
— Отчеты и фотографии — это хорошо, — сказала она, и ее голос был таким же чистым, как вода горного ручья. — Но нам нужно убедиться самим. Нам нужно увидеть тело.
Кивнул. Я ожидал этой просьбы. Такие люди, как они, не верили бумагам. Они верят только тому, что видят своими глазами.
— Я покажу, — сказал я. — Но не сегодня. Он в прозекторской, под замком. Я не хочу привлекать лишнее внимание ночным визитом. Завтра утром, в десять.
Я продиктовал адрес. Нандор, не доставая блокнота, молча повторил его, запоминая на лету.
— Тогда до завтра, — сказал он, после чего поднялся из-за стола и двинулся к выходу.
Его сестра помедлила лишь секунду, бросив на меня странный, как мне показалось, и заинтересованный взгляд.
— Доброй ночи, — отозвалась она, после чего тоже покинула кафешку.
— А платить кто за все будет? — спросил официант, глядя на то, как посетители уходят.
Ночь навалилась на Феодосию тяжелым мокрым одеялом. Она душила звуки, размывала очертания, превращая город в царство теней и мокрого асфальта.
Дождь, начавшийся еще вечером, не прекращался. Он не лил, а скорее сочился с низкого неба.
В этой непроглядной тьме, где даже уличные фонари едва давали свет, у стен Коронерской службы замер неприметный темный фургон. Двигатель был давно заглушен. Машина просто стояла, сливаясь с густым мраком, словно вросший в землю валун.
Две тени беззвучно отделились от фургона.
Они двигались не как люди. В их движениях не было ни суеты, ни нерешительности. Они скользили вдоль стены, как хищники, что растворялись с окружением. Один — высокий, плотный, его фигура казалась высеченной из гранита. Второй, который приходил к коронеру, был меньше, но от того не менее проворным.
Они замерли у массивной двери. Дождь барабанил по капюшонам их непромокаемых плащей, стекая долгими каплями на землю.
Один шагнул вперед. Он не доставал ни фомки, ни отмычек в привычном понимании. Из потайного кармана на рукаве он извлек тонкий кожаный пенал. Развернув его, он явил миру набор тончайших стальных спиц, больше похожих на инструменты хирурга или иглы экзотического насекомого.
Он присел на корточки перед замком. Напряженное молчание, нарушаемое лишь шепотом дождя. Его пальцы, облаченные в тонкие кожаные перчатки, двигались с невероятной, почти нечеловеческой точностью. Спицы исчезали в замочной скважине, и в ночной тишине раздавались тихие, едва слышные щелчки.
Раз.
Два.
Третий щелчок был сухим, словно перелом кости. Гонец надавил на ручку. Дверь бесшумно поддалась, впуская их в затхлую темноту казенного подземелья.
Они спустились по бетонным ступеням в подвал.
Прозекторская встретила их запахом хлорки и формалина, который не мог перебить даже застоявшийся воздух из-за выключенной системы вентиляции.
Один достал из кармана небольшой фонарик. Тонкий луч прорезал мрак, выхватив из темноты блеск нержавеющей стали секционного стола, затем ряды инструментов, аккуратно разложенных в лотках, и, наконец, уперся в массивные, герметичные двери холодильных камер.
Второй культист, тот, что был крупнее, без лишних слов подошел к одной из них. Он взялся за тяжелую ручку и с усилием потянул. Раздалось шипение — звук разрываемой вакуумной печати. Дверь с глухим стуком поддалась, и из камеры вырвалось облако ледяного пара.
Пусто.
Он захлопнул ее и открыл следующую. Снова пусто.
Третья. Четвертая. Пятая.
— Наконец-то, — прогундел он себе под нос, глядя на знакомое восковое лицо с длинными заостренными ушами.
Здоровяк наклонился, подхватил тело и закинул на плечо так легко, словно это был мешок с картошкой. Мертвый груз неловко качнулся, но он удержал его.
Закрыв камеру, они двинулись обратно. Быстро, слаженно, как единый механизм. Вверх по ступеням. Через пустой на пустой двор. Наружу, в мокрую, холодную ночь.
Гонец задержался у двери на мгновение. Он снова вставил свои тонкие инструменты в замок. Еще пара щелчков, проверил — заперто. Никаких следов взлома. Ни единой царапины на дереве, ни единого повреждения на металле. Чисто.
Спустя минуту темный фургон без номеров так же бесшумно, как и появился, выкатился на пустынную улицу и растворился в дожде и темноте.
А в прозекторской осталась лишь тишина, холод и едва уловимый, но неотступный привкус осквернения. И пустая стальная полка в холодильной камере, на которой еще вчера лежала главная улика в самом громком деле небольшого приморского городка на краю империи.