Страница 29 из 66
— Договорились. Я найду, где удовлетворить свою похоть. Фрейлин вашей матушки вполне устроит король, пусть и плененный. А вы вольны заводить себе любых любовников, Марго. Главное — будьте осторожны.
— И еще одно, — я наклонилась к нему. — Мы не лжем друг другу. Ни когда. Что бы ни случилось, как бы страшно ни было. Между нами — только голая правда. Оставим ложь для Карла и Екатерины.
Он протянул мне руку. Шершавую, мозолистую ладонь, на которой запеклась чужая и собственная кровь. Я вложила в нее свою изящную, белую кисть. Он сжал мои пальцы с неожиданной силой.
— Союз во спасение, мадам, — хрипло выдохнул он.
В этот момент, глядя в его дикие глаза, я почувствовала странную дрожь. Это не было девичье трепетание, как с Гизом. Это был мощный, темный выброс адреналина. Мы только что обманули смерть, мы стояли по колено в крови, и эта близость опасности опьяняла почище самого крепкого бургундского.
Он не отпустил мою руку. Вместо этого он притянул меня к себе, заставляя сползти с кресла прямо на пол, на разбросанные вещи. Я оказалась прижата к его груди. От него исходил такой дикий, первобытный жар, что у меня перехватило дыхание.
— Вы вся в крови, — вдруг глухо произнес он, заметив багровые пятна на моем платье и проглядывающую под ним сорочку. — Вы ранены?
— Нет, — я тяжело дышала, глядя на его губы. — Это кровь Гастона де Лерана. Я спрятала его в своей постели, когда за ним пришли ваши швейцарцы.
Генрих замер. В его глазах вспыхнул сложный коктейль эмоций: недоверие, шок, а затем — какая-то извращенная, темная благодарность.
— Вы пустили в свою постель истекающего кровью еретика? Моего человека? — прошептал он, и его рука скользнула по моей талии, жестко впиваясь в тело. — Вы не перестаете меня удивлять, Марго. Вы дьяволица. Прекрасная, ледяная дьяволица.
Его губы обрушились на мои. В этом поцелуе не было ни капли нежности, ни капли той деловой отстраненности, что была прошлой ночью. Это был поцелуй двух выживших зверей. Он был соленым от пота и крови. Наши зубы стукнулись, я прикусила его губу, почуствовав на языке солоноватый вкус. Мои пальцы впились в его плечи, комкая разорванную рубашку. Мы целовались отчаянно, яростно, словно пытаясь доказать друг другу и всему этому мертвеющему дворцу, что мы еще живы.
Это не была любовь. Это была жажда жизни, сублимированная в плотский голод.
Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Я смотрела на него, сидя на полу разгромленной спальни, и понимала, что только что заключила самую страшную и самую важную сделку в своей жизни.
— А теперь, жена моя, — Генрих поднялся, подавая мне руку. Его голос снова стал спокойным и расчетливым. — Помогите мне заштопать этот камзол. Я должен выглядеть пристойно, когда пойду к своему брату-королю благодарить его за то, что он сохранил мне жизнь.
Я встала, отряхнула юбки и пошла искать иголку. Варфоломеевская ночь закончилась. Начиналась долгая, изматывающая игра, где ставкой были наши головы. И мы собирались играть в нее краплеными картами.