Страница 15 из 99
Видя мою ледяную, безжалостную улыбку, Лиана опустила голову, и её слёзы закапали на мраморный пол: — Я знаю, ты мне не веришь. Но меня уже назначили младшей наложницей во Дворец Непорочной Луны. Через два дня я навсегда исчезну за дворцовыми стенами и больше никогда не встану у тебя на пути…
При упоминании своего унизительного статуса «служанки-наложницы» в глазах Лианы на миг блеснула дикая, удушливая злоба. Она сорвалась на хриплый шёпот: — Я пришла сюда не за прощением. Я лишь хочу знать перед тем, как меня запрут в этой золотой тюрьме… Варкас Торн… Как именно он умер?
Даже стоя на краю пропасти, она пыталась выведать правду.
Я посмотрела на неё свысока и равнодушно обронила: — Если он не покончил с собой от грызущей вины, то почему бы тебе самой не спросить его об этом, кузина? На том свете.
Лиана в ужасе затрепетала. Варкас мёртв, а мои слова «спроси его сама» прозвучали как смертный приговор. Я видела, что Лиана понимает, что перед ней стоит совершенно другая Элара — холодная, проницательная, недосягаемая, не та наивная, доверчивая дурочка, которую так легко было обвести вокруг пальца.
Пока она пребывала в ступоре, откуда-то из-за деревьев с тихим свистом прилетел мелкий камень и наотмашь ударил Лиану по лицу.
Она пронзительно взвизгнула, схватившись за окровавленную щеку, и отшатнулась. Следом прилетел второй камень, попав ей по руке. Забыв о своей напускной немощности, Лиана с позором бросилась вон из павильона.
Глядя ей вслед, я почувствовала, как тяжёлая, мрачная туча, терзавшая мою душу с самого утра, наконец рассеялась. На губах заиграла искренняя улыбка.
Спустя мгновение я повернулась в сторону декоративной каменной горки: — Вейн, ты что, ребёнок?
Только один человек в этом мире мог вести себя столь эксцентрично, дерзко и непредсказуемо.
Из-за валунов медленно показался Каллум в чёрных одеждах. Он небрежно шёл по деревянному настилу мостика, поигрывая оставшимися камешками на ладони. Влажный после дождя ветер мягко шевелил его иссиня-чёрные волосы, зачёсанные за уши. Каллум лениво прищурился: — Мне не нравится её лицо. Было бы лучше, если бы на нём красовался уродливый шрам.
Я замерла, поражённая словно громом. Насильно подавленные воспоминания о прошлом с новой силой запульсировали в висках. В прошлой жизни, когда Каллум Рейн безжалостно изуродовал лицо Лианы Торн… неужели он сделал это не из прихоти тирана? Не потому, что презирал её, а потому, что не мог вынести, что эта тварь смеет носить черты лица, отдалённо напоминающие мои?
— О чём это так глубоко задумалась моя госпожа? — Каллум уже вошёл в павильон и теперь пристально, изучающе вглядывался в моё лицо.
Мои губы дрогнули, и я тихо рассмеялась.
Это был чистый, открытый и полный самоиронии смех. Каллум, зажав камешек между пальцами, заворожённо следил за мной своими бездонными, тёмными глазами, пока я ладонью вытирала выступившие от смеха слёзы.
— Я просто подумала о том, какой же непроходимой дурой я была раньше, — я опустилась обратно на каменную скамью и подпёрла подбородок рукой.
Каллум долго смотрел на меня, словно взвешивая мои слова, и наконец едва заметно кивнул: — Действительно, на редкость были глупой. Вам следовало лично перерезать той девке глотку.
Он оставался верен себе: если он кого-то не убивал, значит, как раз шёл это сделать. Но, к моему собственному удивлению, его кровожадность больше не внушала мне прежнего животного страха.
Я покачала головой и, подняв на него глаза, произнесла тихо, но твёрдо: — Смерть — это слишком лёгкое наказание. Я хочу гораздо большего.
Я хотела встать плечом к плечу с этим прекрасным безумцем и вместе уничтожить и дом Торнов, и весь этот прогнивший Дворец Непорочной Луны.
— Почему госпожа так смотрит на меня? — Каллум открыто встретил мой взгляд, а его губы тронула едва заметная, дразнящая усмешка.
В моей голове шёл тектонический сдвиг: прошлое и настоящее сталкивались, а укоренившиеся страхи рушились и переплавлялись во что-то совершенно новое.
— Вейн Трой, когда-то я очень, очень сильно боялась одного человека, — я опустила ресницы и мягко улыбнулась. — Но теперь мне кажется… я начинаю его понимать.
Камешек выскользнул из его пальцев и с сухим стуком покатился по полу. Каллум опасно выгнул бровь.
— Того дикаря? — его глаза сузились, превратившись в два озера из чёрного льда.
— Что? — я не сразу поняла, к чему он клонит.
Каллум процедил сквозь зубы с леденящей ревностью: — Того самого дикаря, которого госпожа сначала боялась, а теперь «понимает»… Не тот ли это подлец, что обучил мою госпожу искусству ублажения собственного тела втайне от всех….?
Прежде чем он успел договорить эту невыносимую пошлость, я вскочила и яростно зажала ладонью его нечестивый рот.
— Какую чепуху ты несёшь?!
Я тут со всей серьёзностью размышляю о том, как помочь ему вернуть законный трон и сокрушить Кронпринца, а этот безумец зациклен исключительно на своей безумной, собственнической ревности к выдуманному сопернику!
Каллум, чей рот оставался плотно закрыт моей ладонью, невинно захлопал глазами. А затем его губы приоткрылись, и он слегка, ощутимо прикусил зубами мою мягкую кожу в наказание. От этого укуса, одновременно болезненного и щекотного, меня прошиб разряд тока. Я резко отдёрнула руку и сердито зыркнула на него.
— На, поешь личи. Их прислали из императорского дворца.
Поскольку в павильоне никого не было, я пододвинула к нему хрустальное блюдо с фруктами, лежавшее на столе, лишь бы заткнуть его кусачий рот. Только сделав это, я испугалась, вспомнив, что у Каллума вряд ли есть приятные воспоминания об императорской семье.
Однако его лицо осталось бесстрастным. Он элегантно взял шёлковый платок со служебного подноса, тщательно вытер пальцы и лишь после этого потянулся за плодом.
Когда он поднял руку, широкий рукав скользнул вниз, и я обомлела: на его левом запястье всё ещё была повязана моя абрикосово-белая шёлковая лента.
— Почему ты до сих пор носишь её? Ну-ка верни! — потребовала я, протягивая руку.
Но Каллум ловко увёл руку назад. Опершись спиной о колонну павильона, он принялся неторопливо очищать личи от кожуры, протянув с ленивой грацией: — Вчера госпожа насквозь промочила мою одежду в Храме. Считайте эту ленту скромной компенсацией за мои неудобства.