Страница 32 из 160
Глава 11 На своих
Помня, как чуть не обломался со всеми своими планами из-за резервного варианта, остаток дня я просидел за физикой, пока не вернулась мать. Она пришла со смены только в восьмом часу.
Вся запыхавшаяся, с порога спросила:
— Ну что, Ромка, сдал?
— Сдал, — кивнул я. — Все нормально, мам.
— Ну и хорошо, — успокоившись, сказала она и начала разуваться, но ей этого хватило на пять секунд. — Погоди, Ромка, что значит «нормально»? Задачи решил? Все?
— Все решил, — сказал я и на всякий случай разбавил правду: — Ну, почти. Одну не добил.
— Ну, хоть так… — вздохнула мать и пошла на кухню. — Мой руки, Ромка. Отец сейчас придет… Минутку! — Она пристально посмотрела на меня и потребовала: — Ну-ка скажи быстро скороговорку какую-нибудь!
— Э… — удивился я сначала, но почти сразу понял: мать заметила, что заикание прошло. — Все прошло, мам. На дворе трава, на траве дрова!
Из своей комнаты вылезла Тася и тоже потребовала:
— А теперь про Сашу по шоссе!
— Шла Саша по шоссе и сосала сушки! — проговорил я и рассмеялся.
— Норм, — кивнула Таська и исчезла в своей комнате.
А мама чуть не расплакалась, но взяла себя в руки — просто обняла и прижала к себе крепко, поглаживая по затылку.
Отец пришел через полчаса, вымыл руки и, усаживаясь за стол, спросил то же самое, только короче:
— Ну че там, Ром?
— Сдал.
Он кивнул, и больше мы к теме не возвращались.
Когда мать накрыла на стол, я некоторое время сидел, глядя в тарелку. Картошка передо мной лежала серая, селедка серая, лук кольцами тоже был серый.
— Ешь! — потрепала меня по вихрам мать.
Я начал есть и… почувствовал соль. Замер, не донеся вилку до рта. Соль была настоящая, а не какой-то песок с привкусом лука! А следом вернулся вкус горячей картошки, с маслом и укропом. Вкусовой дебаф закончился день в день, минута в минуту. Фух, ну хоть что-то. А то без цвета и вкуса я бы вообще приуныл.
Праздновать приходилось молча, потому что напротив сидела Тася, которая наблюдала за мной одним глазом, как заправский шпион.
Не выдавая своих эмоций, я спокойно нанизал на вилку второй кусок селедки.
— Ты чего такой довольный, Ромка? — спросила Тася, не отрываясь от книги.
Вот же зараза! Ну вот как она заметила?
— Так математику сдал, Таська, имею право.
— Ты в субботу тоже сдал, — хмыкнула сестренка, — вот только сидел как на поминках.
— Расту над собой, — сказал я. — И тебе советую, а то только и знаешь, что следить за братом!
— Дурак, — фыркнула она, потом посмотрела на меня поверх книги долгим взглядом, хмыкнула и вернулась к чтению.
— Добавки положить, Ромка? — спросила мать.
— Угу, — сказал я. Безопасное слово осталось при мне и после заикания, но ужин требовал лучшей реакции, так что я добавил: — Очень все вкусно, мам!
Ночью, уже в кровати, я снова вспомнил семнадцатую задачу, не давала она мне покоя. Уж слишком изящное решение, вряд ли кто поверит, что это дело рук троечника. И что делать?
А ничего. Сделать все равно было уже ничего нельзя: работа сдана, из папки гороно ее обратно не выпросишь. Спалось после этого не сказать чтобы крепко, и сны потому получились серые вдвойне.
А на следующий день, во вторник, мать к обеду вернулась домой и огорошила:
— Собирайся, Ром, едем к неврологу.
— Зачем? Все же прошло, мам!
— Не пропадать же талончику, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Любка из регистратуры больше не поможет!
Так что мы с ней поехали сдаваться неврологу.
Прием назначили на два часа дня, так что мать опять отпросилась у старшей и осталась должна вторую половину смены. Я предлагал сходить один, но она даже слушать не стала.
В городской поликлинике у кабинета невролога сидела очередь из бабушек. Нас пропустили «по талончику», но не сразу.
— Молодежь теперь нервная, — успела сообщить одна бабушка всей очереди. — От магнитофонов это все дисковых, через них вся зараза из космоса им мозги выедает!
Неврологом оказалась немолодая женщина с добрыми глазами.
— Ну, рассказывай, Роман, что у тебя случилось? — сказала она мне.
— Да нечего рассказывать, — пожал я плечами. — Из-за экзаменов переволновался, начал заикаться. Уже все прошло.
— Нет есть чего! — строго сказала мать и изложила все по порядку: и про «тот случай» на море, и внезапное заикание, и про то, как оно прошло.
Врач слушала и писала, не поднимая головы.
— Значит, само прошло? — спросила она, повернувшись уже ко мне.
— Само. Позавчера прямо во время экзамена. А может, после, я на экзамене особо не разговаривал.
— Даже так? Ну-ка, почитай вслух.
Невролог подала мне картонку с отпечатанным текстом про уход за зубами. Я без единой запинки прочитал его и вернул картонку.
Чему-то покивав, она попросила:
— А теперь посчитай от двадцати до нуля.
Я посчитал. Она постучала молоточком по моим коленям, посветила фонариком в глаза — я успел испугаться, что мое черно-белое зрение будет видно снаружи, но обошлось — и повернулась к матери:
— Функциональное. На нервной почве. У выпускников в июне — явление сезонное, у меня их в очереди сегодня трое таких. Доучится, отоспится, и забудете, что вообще такое было.
— А если вернется? — спросила мать.
— Тогда придете снова, — ответила врач и, глянув на меня поверх очков, добавила: — Но ты уж постарайся, чтобы не вернулось, Роман. Попробуй спать по ночам, например. Слышал про такой способ?
— Слышал, — сказал я. — Говорят, помогает.
— Врут, наверное, — улыбнулась она, и мы с ней друг друга поняли.
Из поликлиники мать вышла повеселевшая. До остановки она молчала, потом поправила мне воротник и сказала:
— Досдашь завтра, Ромка, и все. Отоспишься вволю, и заживем как люди.
— Заживем, мам, — пообещал я. — Осталось-то всего ничего.
Она уехала досиживать смену, а я пошел домой пешком по серым улицам и по дороге прикидывал план на завтрашний день.
Выходило так. Меня ждали физика и русский. Вроде бы предметы коварные, к тому же последний рубеж, который нужно одолеть… но я не переживал. Вообще. По физике так и вовсе смотрел на экзамен с интересом.