Страница 2 из 160
Гончаров Роман? Моя фамилия и имя, вот только почерк незнакомый. Совпадение добило меня окончательно, и я, как ни странно, почти успокоился. Когда непонятного накапливается столько, что паниковать уже не имеет смысла, остается собирать данные.
За дверью оказался короткий коридор: обои в полосочку, вешалка, ряд фотографий в рамках на стене. К фотографиям я не пошел. Струсил, чего уж там.
По дороге сунулся в ванную, щелкнул выключателем — лампочка не зажглась, а света из коридора дотягивалось ровно столько, что хватило найти раковину. Я плеснул в лицо холодной водой, на выходе вернул выключатель в исходную позицию и на этом закончил знакомство с санузлом.
Из кухни пахло кашей, звякала посуда — там накрывали на стол.
За стеной, у соседей, глухо залаяла собака.
— Полкана опять ни свет ни заря выгуливают, — сказали из кухни. — Рома, ну где ты там?
Полкан. Запомним: за стеной живет Полкан. Первый факт о здешних соседях — и тот собачий.
Кухня была маленькая, метров шесть, и вся какая-то солнечная: клеенка в подсолнухах, белый холодильник с магнитом-ракетой, на подоконнике банки с рассадой. У плиты стояла невысокая женщина в халате, лет сорока на вид.
— Садись, — сказала она и поставила на стол тарелку каши. — Опять до двух за учебниками сидел? Глаза вон красные.
— Угу, — сказал я и сел.
За столом уже ерзала девчонка лет четырнадцати. Худая, густые сердитые брови, хвост на затылке, за ухом карандаш. Перед ней стояла книга, прислоненная к сахарнице, и девчонка читала, зачерпывая кашу вслепую. На меня она посмотрела поверх страницы, одним глазом, как снайпер, и вернулась к чтению.
Каша была пшенная, с маслом. Я ел и осматривался, стараясь не вертеть головой.
На стене между окном и шкафчиком висел отрывной календарь. Первым делом я поискал глазами число — с датой хотелось определиться раньше всего остального, — но листок был мелкий, через кухню не прочитать, а вставать и разглядывать календарь в упор я при девчонке не рискнул.
Впрочем, дата подождет, потому что выше листка с картинки уходила в черное небо белая станция, а понизу шла надпись: «МИР-2. СЕМЬ ЛЕТ НА ОРБИТЕ».
Название было знакомое, но ощущалось как-то неправильно. Кино, наверное, рекламируют, решил я, так и не успев до конца осознать, в чем именно неправильность.
На холодильнике бубнило радио: кто-то бодро пел про чаек и про «не жди меня к обеду». Песню я не знал, хотя за свою жизнь наслушался всякого. Певицу тоже не вспомнил. Непонятного за одно утро набралось с избытком.
— Голова не болит? — спросила женщина, не оборачиваясь от плиты.
— Нет, — сказал я.
— Точно? Ты после того случая смурной ходишь. Врач что сказал: закружится голова, затошнит — сразу к нему.
«После того случая». Какого?
— Все нормально, — сказал я. — Правда.
— «Правда», — передразнила она и вздохнула. — Ох, Ромка. Ладно. Отец до вечера в порту, у них разгрузка. Просил, чтобы после консультации ты сразу домой. Без моря, слышишь? Даже близко не подходи.
— Слышу, — сказал я.
Про море она сказала спокойно, но с заминкой. Значит, город прибрежный, а у меня с морем… что-то случилось.
— Мам, он все утро молчит, — сказала девчонка, не отрываясь от книги.
— И пусть молчит, лишь бы ел, — отрезала мать. — Тася, не задирай брата. Неделя до Испытания, у него голова другим занята.
Тася. Сестру зовут Тася. Мать зовут «мама», а имя выясню позже. До какого-то Испытания — неделя, и по тону выходило, что это не обычная контрольная, а что-то вроде «через неделю война». Консультация — сегодня. Куда нужно идти, я понятия не имел, но у пацана в комнате наверняка есть дневник, а во дворе, слава богу, во все времена ходят одноклассники, за которыми можно пристроиться.
— Во сколько у вас там сегодня? — спросила мать.
— Как обычно, — сказал я ровно.
— К девяти, значит. Успеваешь.
Работать с ней было одно удовольствие: она сама задавала вопрос и сама на него отвечала, мне оставалось не мешать.
— И сегодня чтоб не до ночи над тетрадями. Толку на Испытании от сонного… — Она вдруг замерла с половником в руке и посмотрела на меня внимательно: — Волнуешься?
— Есть немного, — сказал я чистую правду.
— Все волнуются, — успокоила она то ли меня, то ли себя. — Пятьсот баллов никому не нужны. Ты свое набери, сколько сможешь, и хватит. Отец говорит: как сдашь, так и сдашь, в порту людей всегда берут.
Пятьсот баллов? Испытание, стало быть, мерили баллами, и пятьсот, если я правильно понял интонацию, были чем-то вроде недосягаемого максимума.
Я доскреб кашу, потянулся за хлебом через весь стол и зацепил локтем стакан. Тот качнулся к краю, и я рефлекторно поймал его у самого обрыва.
Тася подняла голову от книги и посмотрела на меня уже двумя глазами.
— Ловкий стал, — сказала она. Было непонятно, похвала это или обвинение.
— Стараюсь, — сказал я.
Она хмыкнула и ушла обратно в книгу. Карандаш из-за уха переехал в пальцы, и она что-то коротко черкнула на полях. Надо же. Серьезный ребенок.
После завтрака мать выдала мне спортивную сумку с тетрадями, две монеты «на буфет» и указание не опаздывать. В сумке между тетрадями обнаружился дневник с расписанием, расчерченным аккуратными столбиками до самого лета.
В сегодняшней клетке значилось: «конс. матем., 9:00, каб. 12». Выходило — начало июня. Тонул я в феврале; где-то по дороге потерялись минимум три месяца. Еще одна странность.
Год я поискал отдельно: на обложке, на первой странице, в расписании — и не нашел. Дорогу к школе знать не знал, но одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками, как корюшка, так что я рассчитывал пристроиться к любому.
Окно у Ромы выходило во двор. Пока я собирался, внизу хлопнула подъездная дверь и два голоса заспорили о своем. Слов было не разобрать, кроме одного — «утопленник». На нем оба заржали, дружно, как по команде. Я постоял и послушал. Смеялись люди, которых я не знал. Слово мне не понравилось — и само по себе, и тем, что двор, похоже, знал про меня больше, чем я сам.
Я стоял в прихожей, держал сумку и старательно изображал человека, который понимает, куда идет.
На тумбочке у двери лежали две шоколадки. С оберток смотрела девочка в платке — «Аленка». Хоть что-то в этом доме было мне знакомо.
— Возьми одну, — сказала мать. — Вам с Таськой купила, к чаю. На переменке съешь, а то ты бледный.
Я взял, а потом зачем-то взял вторую.
— Обе-то куда? — удивилась мать.