Страница 122 из 160
Глава 11 Принцип неопределенности
Утром нас с Мишей разбудила Кира, постучавшая в дверь с коротким возгласом:
– Подъем, народ, семь часов!
С трудом разлепив глаза, я понял, что гридинские радиопоиски дорого мне обошлись. Голова была чугунная, а тело требовало еще хотя бы полчасика сна. А лучше три.
Зато Гридин вскочил свежий, как огурец с грядки, и, до отвращения жизнерадостно напевая себе под нос, принялся заправлять койку.
– Миш, ну как так? – просипел я, нашаривая ногами кеды. – Ты спал меньше меня, а скачешь как кузнечик.
Он заправил одеяло, любовно поправил торчащий из‑под койки угол ящика и воскликнул:
– Так день какой, Ром! Физика сегодня! Это тебе не сочинения писать!
И чего я спрашивал? С ним и так все было ясно. Физика физикой, а сиял он, сто пудов, не из‑за грядущего экзамена. Вспомнив вчерашнее, я усмехнулся, но решил догадки свои придержать и парня не дразнить.
Вместо этого умылся ледяной водой и слегка размялся, после чего более‑менее почувствовал себя человеком. Купить, что ли, у системы немного бодрости? Мысленно усмехнувшись, отмахнулся от этой мысли, а то скоро и шагу без нее ступить не смогу.
В коридоре у лестницы нас уже ждали девушки, и Аня Лемешко, увидев Гридина, просияла.
– Доброе утро, мальчики, – сказала Лена Пападаки и оглядела меня с головы до ног. – Ром, а ты чего такой помятый? Формулы зубрил?
– Вспоминал кое‑чей колебательный контур, Лен, – ответил я.
Она рассмеялась, Аня с Мишкой почему‑то покраснели, и мы всей толпой спустились во двор, а оттуда двинули к столовой.
А там… Там пахло так, что в моей чугунной голове моментально прояснилось. На раздаче давали блины! Да какие! Целые стопки ароматных, пузырчатых, с румяной каемкой по краю, а к ним подавали сметану, вишневое варенье и растопленное масло. Рядом дымился пышный омлет с ветчиной. А еще из большого блестящего бака разливали какао, и оно было настоящее, со сладкой молочной пенкой.
Я сразу взял двойную порцию всего, потому что после такой ночи организм хотел жрать. Первый блин, смазав вареньем, умял целиком, в один присест, а дальше заставил себя жевать нормально, смакуя каждый кусок. Готовили здесь как в хорошем ресторане моей прошлой жизни, только там я всегда сидел один, за столиком у окна, а здесь вокруг гудела вся наша делегация.
Под потолком тарахтел телевизор. Шло то же утреннее шоу, что и вчера, где достижения страны чередовались со светскими новостями. Вела его молодая женщина с такой ослепительной улыбкой, что все в зале нет‑нет да и поглядывали наверх. Она как раз заканчивала разговор с каким‑то седым академиком и, повернувшись в камеру, объявила:
– А всем участникам подтверждения в Новосибирске наша редакция желает удачи! Сегодня у них физика. Мы болеем за каждого, но за одного человека, вы знаете, вся страна болеет отдельно.
– Это она про тебя, Гончаров, – авторитетно сообщила Оксана Бондарь, пододвигая мне пиалу со сметаной. – Ешь давай. А то на твою заспанную физиономию смотреть больно. Ты чем там ночью занимался?
– Физикой, – соврал я, поспешно проглотив кусок, чтобы не говорить с набитым ртом. – Спасибо, Оксан.
– Красивая она все‑таки, – вздохнула Аня Лемешко, глядя на экран. – Лика Стрельцова. Моя мама каждое утро смотрит ее шоу.
– Говорят, она вообще с юга, чуть ли не из наших краев, – подхватила Оксана. – Своя, короче. Может, потому и за Ромку болеет.
– У нас вся страна своя, – хмыкнул Яша Кац, отпивая какао. – Кстати, шоу это куча народу смотрит. Я в газете читал интервью со Стрельцовой, она рассказывала, что миллионов тридцать аудитория. А батя это шоу у нас в аптеке с утра включает, чтобы люди в очереди не скучали.
На экране тем временем показали Дом Единого испытания. Ведущая Лика Стрельцова сказала что‑то теплое и вдохновляющее про «тысячу лучших умов страны», после чего пожелала их родителям крепких нервов.
Мы, тысяча лучших умов страны, отозвались понимающим смешком.
– Мои, наверное, сейчас тоже смотрят… – начала Аня, но, прикинув разницу во времени, покачала головой. – А нет, они спят еще, дома же утро на три часа позже. Получается, когда мои репортаж увидят, мы уже физику будем писать.
– Ничего, – пожала плечами Оксана. – Главное, что результаты вовремя узнают.
А за соседними столами происходило кое‑что поинтереснее утреннего ТВ‑шоу.
Столичная компания завтракала в дальнем углу, как обычно своим кругом. Вот только круг этот внезапно стал на одного человека меньше. Боря Долгоруков сидел за отдельным столом, спиной к своим, и с такой яростью пилил ножом блин, словно тот был в чем‑то виноват.
– Смотри‑ка, – вполголоса заметил Гридин, проследив за моим взглядом. – Долгорукова‑то свои за стол не пустили. Проштрафился, видать.
– Может, сам не сел, – пожал плечами я. – Нет настроения, не захотел общаться. Или за физику переживает.
– Ага, переживает, – выразительно надул щеки Мишка. – Он же вчера…
– Тихо ты, – шикнула на него Ленка Пападаки, не поднимая головы от кружки с какао. – Нашел место. Вон Лариса Матвеевна смотрит.
Что там у столичных произошло, оставалось только гадать. То ли Юсупов рассказал, как Боря чуть не угробил чужой приемник, и остальным это не понравилось, то ли ночная история вообще ни при чем, и они что‑то с Вяземским не поделили. Сам Костя, к слову, завтракал как ни в чем не бывало и в сторону Бори не смотрел. Как будто того не существовало.
Пока я размышлял, Дима Юсупов встал и подошел прямо к нам. За столом сразу стало тише, все заинтересованно уставились на парня.
– Доброе утро, – сказал он и протянул руку Гридину. – Михаил, я насчет схемы. После физики зайду, как договаривались?
– Заходи конечно, – важно ответил Миша, пожимая руку. – Только сразу предупреждаю, что схему перерисовывать не разрешу.
– Переживу как‑нибудь, – усмехнулся Юсупов и, кивнув остальным, ушел к своим.
Оксана проводила его взглядом и высказалась за весь стол:
– Ну и дела, это чего делается‑то? Столичный – и сам к нам, еще и руки жмет! Куда мир катится?
– В правильную сторону катится, Оксан, – сказал я и допил какао. – Везде есть хорошие люди, хоть в станице, хоть в столице. Ведь как говорится…
Тут я осекся, заметив, что Кира смотрит на Лену, а та на меня. У обеих были неопределенные выражения лиц, прямо‑таки загадочные, и я, взрослый человек, смутился, сбился с мысли, и Гриша Шульга невпопад договорил за меня:
– Хороший человек не профессия, так мой дед говорит.