Имитация человечества

Запись вторая

Я шёл сзади, пробираясь сквозь густые заросли. Ветки хлестали меня по лицу, словно пытаясь разрушить мои представления о современном обществе и людях в целом. Колиман впереди двигался как тень — ловко, бесшумно, почти не касаясь веток. «Он как ртуть», — усмехнулся я про себя.

Джозеф был одет в серо-зелёный охотничий костюм, шляпу с широкими полями и простые сапоги. На спине, как и у меня, покачивался небольшой рюкзак, а рядом — ружьё. Я старался ступать след в след, но с такой же лёгкостью уворачиваться и изгибаться в свои двадцать восемь у меня не получалось. «Для умирающего он двигается с поразительной грацией», — подумал я. Впрочем, современные медикаменты могли поддерживать в нём жизненную силу атлета, несмотря на возраст. Видимо, та редкая мутация ещё не полностью проявила себя.

— Сколько нам ещё идти? — выпалил я, уклоняясь от очередной упругой ветки.

Колиман остановился, повернулся ко мне и, посмотрев на небо, ответил:

— Ещё пару часов, и мы у цели.

«Какого чёрта нас понесло в такую глушь…» — пульсировала мысль в голове. Я ожидал, что мы разложим палатки на поляне возле капсулы, профессор поплачется пару дней о своей ностальгии по прошлому, я всё запишу и отправлюсь восвояси, готовя слезливую статью для местного мемориала памяти, куда меня, кстати, и взяли на работу.

Но тут всё оказалось гораздо сложнее.

Я перехватил ветку перед лицом, вырывая себя из состояния отрешённости и с тяжёлым выдохом ускорил шаг.

Спустя пару часов цель действительно была достигнута. Колиман остановился и жестом указал на шум.

«Вода», — подумал я, ощущая, как вокруг усилилась влажность.

— Тут я в детстве часто бывал, — задумчиво продолжил он. — Эмили любила вот так устраивать пикники в тени этих деревьев. — Он нервно улыбнулся, и на лбу у него выступил пот. Болезнь всё-таки проступала сквозь маску здоровья.

— Имитаторам такого не ощутить и не понять, — произнёс он уже более задумчиво.

— Имитаторам? — переспросил я.

— Верно. Ты, наверное, и не читал историю о природе имитаторов и их вырождении.

— Всё, что было в архивах памяти, я изучил, но информации о прошлом было удивительно мало — признался я. — На самом деле у меня нет чёткого представления, как живёт этот мир, куда подевался прошлый и вообще куда движется человечество с новой эволюцией. Вся история, которую я просматривал, была будто отфильтрована, а настоящее настолько искажено, что вообще непонятно, с чем боролось человечество, кого уничтожило. Было ясно только одно: мир раскололся, и люди были вынуждены принять кардинальные меры, отселив второй тип вида, который они назвали имитаторами, за черту городов. Поселения, как я видел собственными глазами, были обнесены огромными заборами, за которыми виднелись патрульные дроны, хотя случаев пересечения такой черты, как я понимал, почти не было в последние десятилетия.

Колиман сел в тени дерева, прислонив ружьё к древнему стволу. Он посмотрел вверх, прищурив глаза.

— Сколько этому дереву, как думаешь? Сто? Двести? Тысяча лет? Что оно видело? Что ощущало? О чём думало? — Он выдохнул, уперевшись руками в колени. — Знаешь, у любого общества есть цели, желания, понимание, для чего оно растёт. — Он похлопал по стволу дуба. — А для чего существуем мы с тобой? — Он указал пальцем на меня. — Совершенствоваться?

— У каждого есть свой путь и своя ноша, — ответил я.

— Ноша? Ха-ха! — рассмеялся он. — Ты, парень, прям прозаик! У вас там все так философствуют в том мире?

— Почти, — я облокотился рукой о дерево, ощущая шероховатость коры.

— Эрик… как ты думаешь, как цивилизация пришла к тому, что мы имеем сейчас?

Я пожал плечами, бегло вспоминая хронику летописей.

— Если ты читал, ты наверняка знаешь, что существовал такой гений науки, как Ден Саммерстон. Именно он вывел ту уникальную породу генотипов, которые являются блокираторами ядра эмоциональности — или праведности, если можно так назвать.

Ядро эмоциональности… Вот про это я, конечно, успел начитаться. По сути, есть определённые критерии оценки человечности. Такая шкала существовала и ранее, и сейчас. Шкала включала параметры, как способность к эмпатии — умение чувствовать эмоции других; уровень альтруизма — готовность помогать без ожидания выгоды; степень осознанности — понимание своих действий и их последствий; а также способность к рефлексии — анализ собственных поступков и их мотивов. Каждый параметр оценивался по десятибалльной системе, и на основе этого выводился общий индекс человечности. И есть блокираторы, которые блокируют не саму шкалу, как мы ранее думали, а ядро интеллектуального комплекса человека, который принимает решение. По сути, они тормозят выбор, напуская пелену. Осознанность, наблюдение и влияние на все параметры являются проявлением ядра сущности. «Ты как машинист поезда, у которого запотело лобовое стекло — мчишься вслепую. А рядом тот, кто видит путь ясно, понимая, где сбавить ход, а где ускориться». Судя по последним хроникам, именно тех, у кого нет ядра, и называли имитаторами.

Я кивнул, понимая, к чему он клонит.

— Саммерстон думал, что избавит общество от пороков и даст ему шанс на новую жизнь. Покажет, что в людях больше человечности, чем они думают. Но мало кто знает, что на самом деле он…

В этот момент что-то шевельнулось в кустах. Я насторожился, а Колиман резко встал, молниеносным движением схватив ружьё. Я застыл, ощущая его уверенность. «Использовать это устройство из истории в случае необходимости», — подумал я, но тут же отбросил мысль. Это больше винтаж, чем реальное оружие в текущей ситуации.

Но мой напарник был непреклонен. Сделав несколько бесшумных движений в сторону шума, он, словно хищник на охоте, поднял ружьё, прицелился и снял курок с предохранителя. Раздался хруст веток, а затем — оглушительный выстрел.

Всё замерло. Небольшое облако пара струилось рядом с Колиманом. Он стоял как статуя, неподвижно опустив ружьё, затем кивнул мне, жестом приказав следовать за ним.

Я, всё ещё в ошеломлении, с ватными ногами сделал пару десятков шагов. И тут я увидел это.

На земле лежал мужчина ничем не примечательной внешности, застывший в неестественной позе. В его груди зияла рваная рана, из которой стекала алая жидкость, размазываясь по одежде, точнее, по тому, что когда-то напоминало её.

Джозеф с хирургической точностью подошёл к мужчине, вытащил пробирку из рюкзака и набрал кровь из раны. Одновременно он достал шприц с синей жидкостью и вколол её умирающему в шею.