Не мирный атом

— Два варианта, товарищ Сталин. Первый — развивать наступление за Буг, на запад, не давая противнику закрепиться, пока он не уплотнил оборону на новом рубеже. Соблазнительно тем, что немец ещё не осел, оборона его сыровата, и удар сейчас может пройти глубоко. Опасно тем, что наши войска измотаны двумя неделями наступления, тылы растянуты, подвоз отстаёт. И главное — погода. — Он положил рядом метеосводку. — Распутица. Дороги на юге сейчас расходятся под колёсами в кашу. Танки идут, грузовики вязнут, артиллерия отстаёт. Если мы пойдём за Буг немедленно, мы пойдём без надёжного подвоза снарядов и горючего, по бездорожью, оторвавшись от тылов. Это риск увязнуть на полпути, потерять темп и встать там, где нас застанет, — в чистом поле, без подготовленных позиций, под контрударом.

— Второй вариант, — сказал Волков.

— Второй — встать. Закрепиться на достигнутом рубеже, у Буга, привести войска в порядок, подтянуть тылы, накопить запасы, пополнить части. Переждать распутицу и зиму на подготовленных позициях. А весной, собравшись с силами, нанести новый удар — уже не выдохшимися дивизиями с пустыми складами, а свежими, обеспеченными, по подсохшим дорогам. Минус очевиден: мы даём противнику те же месяцы на то, чтобы укрепить свою оборону за Бугом. Он тоже не будет сидеть сложа руки — будет копать, минировать, подтягивать резервы. Мы покупаем себе порядок ценой того, что и он приведёт себя в порядок.

Волков подошёл к карте и долго смотрел на неё — на Буг, на узкую полосу отвоёванного за две недели, на то, что лежало за рекой и что предстояло брать потом.

Прежде чем решать, он проверил доводы сам, не доверяясь докладу на слово, — по той въедливой привычке хозяина, которая отличает того, кто отвечает, от того, кто советует. Подвоз. Он спросил Антонова, сколько суток займёт подтянуть к Бугу запас снарядов на одну наступательную операцию, и Антонов, не заглядывая в бумаги, ответил: при нынешнем состоянии дорог — не меньше двух недель, и то если погода даст. Горючее. Сколько эшелонов в сутки пропускает восстановленная железнодорожная ветка к югу, и сколько нужно. Цифры не сходились: ветка пропускала меньше, чем съело бы наступление за Буг. Пополнение. Сколько обученных маршевых рот готово подать в измотанные дивизии и когда. Выходило, что свежих людей хватит на оборону, но не на новый рывок, — не раньше зимы, когда подготовят. Каждый ответ ложился на одну и ту же чашу весов, и чаша эта была тяжелее.

Соблазн рвануть за Буг был силён — той силой, какой соблазняет всякая инерция успеха: взяли город, идёт, так не останавливайся, дожимай. Этот соблазн губил полководцев чаще, чем осторожность. Волков знал цену зарвавшемуся наступлению, оторвавшемуся от тылов, — знал и из той истории, и из этой. Знал, как красиво начинается рывок и как некрасиво он кончается в грязи, без снарядов, под фланговым ударом отдохнувшего врага. Бек только того и ждал бы, чтобы русские, опьянённые Кировоградом, полезли за Буг по распутице, оторвались, растянулись — и подставились под контрудар, которым этот мастер обороны умел превращать чужой неосторожный успех в чужую же беду.

Нет. Не теперь.

— Встаём, — сказал Волков. — На Буге. Закрепляемся основательно, по-карбышевски: позиции, доты, зимние печки, чтобы солдат пережил холода в тепле, а не мёрз в мокром окопе. Тылы подтянуть, склады наполнить, дороги — где можно — привести в проезжее состояние к весне. Пополнение в части — не сырое, а обученное, по новым наставлениям, тем самым, что уже сберегли нам людей под Кировоградом. Зиму стоим. Копим. Бьём весной.

Он отошёл от карты.

— Пусть и Бек копит за рекой. Пусть роет. Я не боюсь, что он укрепится, — он всё равно укрепится, дай ему месяц или не дай. Я не хочу подарить ему то, чего он ждёт: нашу зарвавшуюся, оторвавшуюся от тылов колонну в грязи. Этого подарка он не получит. Мы наступали всё лето и всю осень, мы прошли от Днепра сюда. Армия заслужила зиму на сухих нарах, а не в болоте за Бугом. Весной она будет сильнее, чем сейчас. А он сильнее, чем сейчас, к весне не станет — ему неоткуда брать, а нам есть откуда.

Василевский чуть наклонил голову — тем сдержанным движением, которым обозначал согласие не подчинённого с начальником, а профессионала с верным решением.

— Это и есть рекомендация Генерального штаба, товарищ Сталин. Встать и копить. Рад, что мы сошлись.

— Готовьте директиву, — сказал Волков. — Войскам — переход к обороне на рубеже Буга, закрепление, подготовка к зимовке. Срок весеннего наступления определим, когда увидим, как встанем и как ляжет снег. Не раньше.

Антонов и Василевский собрали карты. Совещание сворачивалось — буднично, без той приподнятости, какая бывает после взятого города, потому что в этом кабинете города не праздновали, а заносили в реестр и шли дальше. Кировоград был взят, посчитан, закрыт. Сальдо подведено: пространство приобретено, разгром не состоялся, армия цела и встаёт на зиму. Обычное сальдо этой необычной войны.

Уже у двери Василевский, складывая папки, обронил то, что держал напоследок, — не как доклад, а как примечание, по особому, негромкому счёту, которым в этом кабинете проходили дела, не подлежащие протоколу:

— И ещё, товарищ Сталин. По вашему запросу справлялся. На объекте всё по графику. Просили передать: идут в срок, осложнений нет, к назначенному рубежу выйдут.

— Хорошо, — сказал Волков. Только это — «хорошо», ровно, без выражения, тем же тоном, каким принял бы сводку о подвозе фуража.

Василевский кивнул и вышел, не задерживаясь и не придавая сказанному веса, потому что не знал веса того, что сказал. Для него «объект» был одним из сотни секретных предприятий, важным, режимным, но одним из. Что за ним стои́т, знали двое в стране, и Василевский в эту двойку не входил.

Волков остался один.

Он подошёл к окну. За стеклом лежала холодная кремлёвская осень, ранние сумерки, мокрые зубцы стены. Он постоял, думая о том, что из всего сказанного сегодня в этом кабинете — про Кировоград, про Буг, про зиму — самым важным была одна обронённая Василевским фраза, которой никто, кроме него, не придал веса: на объекте всё по графику. Идут в срок, осложнений нет. Для Василевского — рядовая справка по режимному предприятию. Для Волкова — единственное, что по-настоящему имело значение, потому что всё прочее, вся эта война с её фронтами и рубежами, было лишь временем, которое надо было выиграть до того срока, а срок выдерживался.