Страница 56 из 95
«Ямато» бил залп за залпом, методично, как молотобоец бьёт по наковальне, и каждый залп находил цель, потому что цели было некуда деться в тесноте пролива и потому что на такой дистанции его пушки не промахивались. Американцы опомнились, открыли ответный огонь — их шестидюймовые снаряды стучали по броне линкора, и Оно слышал этот стук, далёкий, бессильный, как стучит град по железной крыше. Эта броня держала. Она была сделана держать снаряды куда крупнее этих. Американцы били в слона дробью, а слон давил их ногой.
Один за другим чужие корабли вспыхивали и гасли. Где доставал главный калибр, там корабль просто исчезал, разорванный изнутри. Где не доставал — добивали торпеды, пришедшие из темноты бесшумно и поздно замеченные. Пролив осветился пожарами, и в их свете Оно видел то, чего не видел никогда: американские корабли, горящие, кренящиеся, тонущие, — те самые, что год за годом топили японские эсминцы и уходили безнаказанно в свою ночь. Сегодня ночь была не их.
Он не чувствовал торжества — для торжества не было времени, бой ещё шёл. Он чувствовал другое, простое и сильное, чего не знал полтора года: корабль работал. Тот корабль, что простоял войну на якоре, бил врага и попадал, и каждый его залп находил цель, и враг горел. Это было то, ради чего Оно стал моряком тридцать лет назад, ради чего строили этот линкор. Не арифметика, не стратегия — простое, злое, морское: мы бьём, и мы попадаем. Он поймал себя на том, что стискивает поручень так, что побелели пальцы, и что внутри у него, немолодого, сдержанного человека, поднимается что-то горячее и молодое, чему он не давал воли полтора года и чему дал волю теперь.
И всё-таки впервые за полтора года корабль, которым он командовал, делал то, для чего был рождён. Впервые «отель „Ямато“» был не отелем, а боевым кораблём, и его страшные пушки били не по мишеням, а по врагу, и враг горел. И матросы на нижних палубах, подававшие снаряды весом с человека, плакали и кричали что-то, чего нельзя было разобрать в грохоте, и это было не про арифметику. Это было про честь корабля, который полтора года носил позорное прозвище и сегодня смыл его чужой кровью и огнём. Про то, что есть вещи помимо подсчёта, и одна из них — умереть, если суждено, сделав хотя бы раз то, для чего ты есть.
К рассвету всё было кончено. Пролив был пуст — там, где ночью шло американское соединение, теперь плавали обломки и пятна горящей нефти, и японские эсминцы подбирали из воды тех немногих врагов, кого подбирали. «Ямато» не получил ни единой серьёзной раны. Несколько вмятин на броне, оплавленная краска у одной из башен — и всё. Он стоял в светлеющей воде, огромный, невредимый, и ждал приказа возвращаться в лагуну, из которой вышел.
Оно знал, что они вернутся на Трук. Что драгоценность снова уберут в шкатулку, потому что рисковать ею всё равно нельзя — другой такой нет и не будет, промышленность не успеет. Что эта ночь, скорее всего, останется единственной в его жизни и в жизни корабля. Но он знал и другое: к полудню весть об этой ночи долетит до Токио, и в Токио из неё сделают не то, чем она была.
Потому что в Токио считали иначе, чем Оно. В Токио считали не корабли и не снаряды. В Токио считали лица — своё лицо перед народом, перед Императором, перед союзником в далёком Берлине, который второй год отсиживался за чужими спинами и не желал воевать с Америкой. Для тех, кто считает лица, одна громкая победа стоит десяти тихих поражений. Из этой ночи в Токио сделают знамя. Скажут: вот, мы переломили, мы бьём американца на море, чаша качнулась обратно. И понесут это знамя в Берлин — трясти им перед носом у осторожного фельдмаршала, который правит Германией: смотри, союзник, мы своё делаем кровью, а ты? Где твой удар по Америке? Где твой долг?
Оно опустил бинокль. Море светлело, обломки качались на зыби, и от пролива тянуло гарью и нефтью. Он сделал своё дело — дело моряка, чистое, насколько бывает чистым убийство в море. Что из этого дела сделают политики за пять тысяч километров отсюда, в каменных кабинетах, было уже не его заботой.
Он отдал приказ ложиться на обратный курс, к Труку, к лагуне, к шкатулке.
Самый большой корабль в истории человечества развернулся в рассветной воде, невредимый и страшный, и пошёл обратно — спать дальше свою войну, которую он выиграл этой ночью и проиграл вместе со всей страной, ничего в проигрыше не изменив, кроме одного: теперь у Токио был повод. И этот повод поплывёт в Берлин.